Глава 11

Очутившись в квартире, Алёна собрала самое необходимое на пару дней и переместилась в санузел. В больнице у персонала была своя душевая, можно было принимать душ хоть по пять раз на день, но дома-то не в пример лучше! И если бы не поджимало время, вместо быстрого омовения из лейки она с удовольствием понежилась бы в ванне. Но увы, следовало возвращаться на рабочее место.

На выходе из подъезда ей встретилась соседка со второго этажа.

– Добрый день, Алёна! Выходная? - спросила она, с интересом посматривая на машину. – Не знаешь – к кому это?

- Добрый день, Тамара. Нет, я на минутку заскочила, и уже возвращаюсь назад, - ответила Никольская.

И взялась за ручку двери автомобиля.

- Так это к тебе? – удивилась соседка. – А я смотрю – не наши. Неужто наконец завела мужика? И правильно, сколько можно одной-то?

Алёна с досадой подумала: через час половина дома будет в курсе, что мать-одиночку из пятнадцатой квартиры видели с мужчиной. А к вечеру дотошная соседка выяснит и его имя, и где работает, и чем живёт.

Минус жизни в небольших городах и посёлках как раз в этом и заключается – все друг друга знают, все друг за другом наблюдают.

– Ну что ты такое говоришь, Тамара? Какой мужик? Это служебная машина! Нужно было срочно привезти один документ, - уверенно соврала она, не желая рассказывать о подработке сиделкой, - и чтобы не тратить время на дорогу, мне выделили транспорт.

– А-а-а, по работе? – разочарованно протянула соседка. – Ладно, но всё равно я бы на твоём месте давно кого-нибудь себе завела. Не дело это – молодой да красивой одной жить, смущать женатых мужиков. Да и мальчику твоему отец нужен...

Кое-как отделавшись от излишне разговорчивой Тамары, Алёна наконец забралась в салон.

– Простите, Константин Леонидович, за эту сцену, – сказала она водителю. – Тамара неплохая, просто ей до всего и до всех есть дело.

– Когда своей жизни нет, лезут в чужую, – отстраненно заметил тот, выруливая со двора.

В больницу она вошла через фойе, и сразу увидела Головина. Тот стоял у поста с каким-то документом и, заметив её, отложил бумаги.

– Алёна Сергеевна, хорошо, что вы быстро. Загляните к пациенту – он о вас уже спрашивал. А потом – отдыхать! Если что-то срочное, вас разбудят. Вы поели?

И тут она вспомнила, что на кухню даже не зашла.

Алексей Андреевич выразительно покачал головой:

- Я так и знал! Еду вам принесут прямо в палату, не вздумайте ложиться голодной!

И добавил через пару секунд:

- Если что – я на связи.

Она просто кивнула – все её силы уходили на то, чтобы не уснуть.

На появление Никольской подопечный отреагировал неожиданно бурно:

– Алёна Сергеевна, я уж думал, что вы меня бросили! Эти, – он небрежно махнул рукой в сторону её заместителей, – вообще ни на что не годны. Надеюсь, вы больше не будете скидывать свои обязанности на третьих лиц?

Алёна мысленно призвала всё своё самообладание, но доля сарказма всё-таки просочилась:

– Конечно, я вас не оставлю, ведь это моя работа! Но простите, я – живой человек. Мне нужно есть, принимать душ и хотя бы иногда спать, иначе я быстро превращусь из сотрудника больницы в очередного пациента.

Вересов ничего не ответил, но по его лицу промелькнула тень, словно мужчина осознал, насколько был неправ.

– Я рядом, через стенку, – уже примирительно продолжила Никольская. – Если понадоблюсь, скажите Валентине Кирилловне или Олегу Витальевичу, и я окажусь возле вас буквально через минуту.

Макс молча кивнул и отвернулся. Ему стало неловко: на ровном месте наехал на женщину, а ведь она действительно не робот! Сам-то всю ночь спал и днём залипал, а она глаз не сомкнула. Да, он после операции и нуждается в особом уходе и продолжительном или частом сне, но Алёна ведь тоже не железная!

«Повёл себя как капризный подросток, – мысленно сетовал Макс. – А она всю ночь рядом сидела. Когда я просыпался, то всегда видел её лицо и руки, чувствовал, как она поправляет одеяло, меняет капельницу... Надо будет сделать ей хороший подарок и загладить оплошность. Как только мне вернут телефон, сразу же свяжусь с секретаршей. Лена точно знает, чем лучше порадовать молодую женщину. Или попросить сотовый у мамы? Нет, мать всполошится, ещё невесть что надумает… Сам накосячил, сам и улажу».

И тут он на мгновение замер: почему-то ему не хотелось, чтобы эта медсестра думала о нём плохо!

Странно, ведь раньше его не особенно волновало мнение обслуживающего персонала.

Он не был груб и специально не придирался, хорошо платил и всегда держал прислугу на расстоянии. Считал: если ты вышел на работу, то будь добр не филонить, а то за воротами стоит целая очередь желающих занять твоё место.

Но относиться также к медсестре почему-то не получалось. Может быть потому, что он находился в уязвимом положении и сейчас частично от неё зависел?

Додумать не успел – провалился в сон.

Следующие дни для обоих текли размеренно, как вода в спокойной реке.

Алёна ставила капельницы, меняла повязки, измеряла давление, помогала пациенту освежиться.

Максим был ещё слаб – говорил мало, больше молчал, но иногда ловил её взгляд и коротко улыбался. Она отвечала дежурной улыбкой и не пыталась ни задержать его внимание, ни продемонстрировать свои прелести.

Это тоже было необычно. Он привык, что стоило женщине узнать его фамилию или рассмотреть марку часов или автомобиля, как она начинала недвусмысленно себя предлагать.

«А если я не в её вкусе? – думал Вересов. – Да нет, бред – как это я могу не нравиться?! Наверное, она глубоко и прочно замужем, мужа любит и по сторонам не смотрит – по нынешним временам редкая птица».

Тут он вспомнил, что кольца на её руке нет: «Значит, есть любовник».

И снова сам себе возразил – отсутствие кольца ни о чём не говорит, ведь Алёна - медик! А им запрещено надевать на работу кольца и прочие украшения.

Почему-то думать о её муже или, того хуже, о любовнике, было не очень приятно. Словно он… уже считал эту женщину своей?

«Это точно побочка после наркоза! Надо уточнить, что мне кололи…», - фыркнул Макс.

И потом целый день терзался сомнениями, но так и не решился поинтересоваться личной жизнью медсестры…

Из хорошего: он на самом деле чувствовал себя лучше. И родители настолько успокоились, что отец вернулся в Москву, а мама осталась. И регулярно навещала Макса, неизменно придирчиво проверяя, достаточно ли чистая у него постель и насколько хорошо за ним ухаживают.

Всё шло к скорой выписке. Вернее, к переводу в столичную клинику, где Вересова-младшего уже ждала комфортабельная палата.

Но в конце третьего дня странная сиделка подкинула ему новую пищу для размышления.

Вечером, на третий день после операции, Максу приспичило по маленькому.

Не то чтобы до этого он обходился без отправления естественных надобностей, просто с каждым днём обращаться с такой просьбой к женщине становилось всё труднее. И он не мог понять, почему теперь его это настолько напрягает. Вернее, мог, но причина была настолько невероятной, что, поймав один раз эту мысль, Вересов тут же постарался выбросить её из головы.

И для себя решил так: ему просто неудобно светить причиндалами перед посторонней женщиной, а вовсе не по той причине, о которой нашёптывает отравленный наркозом мозг!

Макс терпел, пока медсестра не вышла из палаты, а потом решил воспользоваться случаем и самостоятельно добраться до санузла. Уже три дня после операции – он должен справиться! Но Алёна никогда не оставляла его дольше чем на пять минут, поэтому лучше поторопиться.

Превозмогая дискомфорт в теле, мужчина приподнялся, опираясь на здоровую конечность, и попытался сесть. Но стоило ему перенести вес на правую сторону, как резкая боль пронзила руку, а следом догнала тупая, ноющая тяжесть от послеоперационного шва.

Стало понятно – к такой физкультуре его организм пока не готов.

Откинувшись на подушку, Макс раздражённо выдохнул:

– Odio questa sensazione, come se fossi un rottame. Non posso nemmeno pulirmi il culo da solo. (Ненавижу это ощущение, будто я развалина. Даже задницу сам себе подтереть не могу.)

В этот момент в палату вернулась Алёна. Она на мгновение замерла, услышав иностранную речь, попутно отметив покрасневшее лицо и желваки на скулах пациента, и спокойно произнесла:

– Ну, не настолько вы и разбиты, просто слишком торопитесь. Не мешайте организму восстанавливаться, и вы удивитесь, как быстро вернётся способность делать всё самостоятельно.

Он удивлённо посмотрел на неё, забыв о боли:

– Вы поняли, что я сказал?

– Да, я немного знаю итальянский. Извините, если моё замечание было неуместно.

– Неожиданно! Алёна... Сергеевна, а вы итальянский только понимаете или можете поддержать разговор?

– Могу, но не очень хорошо, – ответила удивительная медсестра. – Я давно не практиковалась.

– А если я попрошу вас что-нибудь изобразить? – выпалил пациент.

– E dove stava andando così di fretta da rischiare i punti? (И куда это вы так спешили, что рискнули швами?) – немедленно выдала она.

– Охренеть..., – Макс подарил ей нечитаемый взгляд, потом на мгновение перевёл его на дверь в удобства, и Алёна всё поняла сама.

«Мужчины! – мысленно фыркнула она. – Умру, но не признаюсь, что мне нужна помощь!»

И отправилась за уткой.

Ночью Вересов не сомкнул глаз, но виной тому была вовсе не боль, не тревога за будущее и не мысли о Милане или родителях – просто у него не получалось выкинуть из головы Алёну!

Единственный сын, наследник империи – и думает о простой медсестре! Кому расскажи – не поверят...

Тем не менее эта простая и на первый взгляд ничем не примечательная женщина сумела серьёзно его зацепить. Хотя... Внешность у неё весьма привлекательная, фигура отличная, и держится с таким достоинством, словно воспитывалась при бабушке-королеве. Вдобавок – итальянский язык.

Медсестра из Заозёрска, ага!

Как, спрашивается, она здесь, такая, оказалась?

Он даже специально поинтересовался, откуда она родом, и удивился, услышав название крошечного городка.

Не столица, не Питер или Новосибирск с Екатеринбургом – глухая провинция!

С этого дня он начал с ней разговаривать.

Сначала на нейтральные темы, будто пробуя на вкус: о погоде, о больничной еде, о том, как надоело лежать. Она отвечала ровно и с лёгкой иронией, которая появляется у людей, привыкших к трудностям и научившихся относиться к ним с улыбкой.

– Вы всегда такая спокойная? – спросил он однажды, когда Алёна меняла ему капельницу.

– Всегда, – ответила она, не глядя на него. – Медперсонал не имеет права показывать эмоции, от нашего самообладания зачастую зависит благополучие пациентов.

– А в жизни вы другая?

– В жизни я такая же, – она закрепила пластырь на повязке и выпрямилась. – Иначе просто не вывезла бы.

Он хотел спросить, что она имеет в виду, но Алёна уже отошла к шкафу, и невысказанный вопрос повис в воздухе.

И тогда, чувствуя возникшее напряжение, она поинтересовалась:

– Всё хорошо или вас что-то беспокоит? Я не сделала вам больно?

– Всё хорошо, – заверил мужчина. – Знаете, мне и раньше ставили уколы и обрабатывали травмы, правда, не такие серьёзные, как сейчас, но это не меняет сути. И только вы, Алёна, делаете это почти безболезненно. У вас лёгкая рука, и это не комплимент, а факт.

Она в ответ улыбнулась, но ничего не сказала, просто поправила подушку и уже собиралась уйти, когда он её остановил:

– Посидите со мной, пожалуйста. Я уже устал смотреть в потолок, а вы единственная, кто не лезет в душу и не пытается мне понравиться. Давайте поговорим?

Она задержалась, присела на край стула и, глядя на него, спросила:

– О чём?

– О чём угодно. Расскажите что-нибудь.

Она задумалась на мгновение, потом усмехнулась и сказала:

– Знаете, на прошлой неделе, когда я утром вышла из подъезда, я увидела в окне первого этажа большого рыжего кота. Он сидел на подоконнике и смотрел на меня с таким видом, будто я взяла у него взаймы и уже год не отдаю. И я вдруг поняла, что постоянно была кому-то должна: мужу, работе, соседям. И даже этому коту на подоконнике, который смотрел на меня так, словно я заслоняю ему солнце.

Макс рассмеялся:

– Меня это тоже касается?

– Вы – мой пациент, так что вам я должна по долгу службы.

И неожиданно Вересов выдал:

– Вы ошибаетесь, долг женщины заключается только в одном – быть счастливой. И тогда все вокруг неё будут тоже счастливы: и муж, и дети, и соседи, и даже рыжий кот на подоконнике! Потому что женщина – это душа. Когда душа болит, когда ей тяжело или грустно – болеет, грустит или загибается весь организм.

И вздохнул.

Алёна про себя изумилась: «Ну ничего себе, на философию потянуло? Неожиданно!»

– Кстати, как ваш муж относится к переработкам? Я бы не позволил своей женщине сутками пропадать на работе, – добавил мужчина, и ей волей-неволей пришлось отвечать.

– Мы вот уже пять лет, как в разводе. Простите, мне нужно сходить в процедурный, я вернусь буквально через пять-семь минут.

Она вежливо ему улыбнулась, но Макс видел – медсестра просто сбежала, не желая продолжать этот разговор.

«Раз до сих пор больно, значит, развод дался нелегко, – подумал он, провожая её взглядом. – Интересно, по какой причине они расстались? Измена? Да ну, какой идиот будет изменять такой женщине? Может быть, её муж влип в какие-то неприятности? Сел? Если бы у меня не забрали сотовый, я бы уже давно отдал распоряжения начбезу и получил всю её подноготную... Чёрт, полжизни за телефон!»

Вечером, на третий день после операции, Максу приспичило по маленькому.

Не то чтобы до этого он обходился без отправления естественных надобностей, просто с каждым днём обращаться с такой просьбой к женщине становилось всё труднее. И он не мог понять, почему теперь его это настолько напрягает. Вернее, мог, но причина была настолько невероятной, что, поймав один раз эту мысль, Вересов тут же постарался выбросить её из головы.

И для себя решил так: ему просто неудобно светить причиндалами перед посторонней женщиной, а вовсе не по той причине, о которой нашёптывает отравленный наркозом мозг!

Макс терпел, пока медсестра не вышла из палаты, а потом решил воспользоваться случаем и самостоятельно добраться до санузла. Уже три дня после операции – он должен справиться! Но Алёна никогда не оставляла его дольше чем на пять минут, поэтому лучше поторопиться.

Превозмогая дискомфорт в теле, мужчина приподнялся, опираясь на здоровую конечность, и попытался сесть. Но стоило ему перенести вес на правую сторону, как резкая боль пронзила руку, а следом догнала тупая, ноющая тяжесть от послеоперационного шва.

Стало понятно – к такой физкультуре его организм пока не готов.

Откинувшись на подушку, Макс раздражённо выдохнул:

– Odio questa sensazione, come se fossi un rottame. Non posso nemmeno pulirmi il culo da solo. (Ненавижу это ощущение, будто я развалина. Даже задницу сам себе подтереть не могу.)

В этот момент в палату вернулась Алёна. Она на мгновение замерла, услышав иностранную речь, попутно отметив покрасневшее лицо и желваки на скулах пациента, и спокойно произнесла:

– Ну, не настолько вы и разбиты, просто слишком торопитесь. Не мешайте организму восстанавливаться, и вы удивитесь, как быстро вернётся способность делать всё самостоятельно.

Он удивлённо посмотрел на неё, забыв о боли:

– Вы поняли, что я сказал?

– Да, я немного знаю итальянский. Извините, если моё замечание было неуместно.

– Неожиданно! Алёна... Сергеевна, а вы итальянский только понимаете или можете поддержать разговор?

– Могу, но не очень хорошо, – ответила удивительная медсестра. – Я давно не практиковалась.

– А если я попрошу вас что-нибудь изобразить? – выпалил пациент.

– E dove stava andando così di fretta da rischiare i punti? (И куда это вы так спешили, что рискнули швами?) – немедленно выдала она.

– Охренеть..., – Макс подарил ей нечитаемый взгляд, потом на мгновение перевёл его на дверь в удобства, и Алёна всё поняла сама.

«Мужчины! – мысленно фыркнула она. – Умру, но не признаюсь, что мне нужна помощь!»

И отправилась за уткой.

Ночью Вересов не сомкнул глаз, но виной тому была вовсе не боль, не тревога за будущее и не мысли о Милане или родителях – просто у него не получалось выкинуть из головы Алёну!

Единственный сын, наследник империи – и думает о простой медсестре! Кому расскажи – не поверят...

Тем не менее эта простая и на первый взгляд ничем не примечательная женщина сумела серьёзно его зацепить. Хотя... Внешность у неё весьма привлекательная, фигура отличная, и держится с таким достоинством, словно воспитывалась при бабушке-королеве. Вдобавок – итальянский язык.

Медсестра из Заозёрска, ага!

Как, спрашивается, она здесь, такая, оказалась?

Он даже специально поинтересовался, откуда она родом, и удивился, услышав название крошечного городка.

Не столица, не Питер или Новосибирск с Екатеринбургом – глухая провинция!

С этого дня он начал с ней разговаривать.

Сначала на нейтральные темы, будто пробуя на вкус: о погоде, о больничной еде, о том, как надоело лежать. Она отвечала ровно и с лёгкой иронией, которая появляется у людей, привыкших к трудностям и научившихся относиться к ним с улыбкой.

– Вы всегда такая спокойная? – спросил он однажды, когда Алёна меняла ему капельницу.

– Всегда, – ответила она, не глядя на него. – Медперсонал не имеет права показывать эмоции, от нашего самообладания зачастую зависит благополучие пациентов.

– А в жизни вы другая?

– В жизни я такая же, – она закрепила пластырь на повязке и выпрямилась. – Иначе просто не вывезла бы.

Он хотел спросить, что она имеет в виду, но Алёна уже отошла к шкафу, и невысказанный вопрос повис в воздухе.

И тогда, чувствуя возникшее напряжение, она поинтересовалась:

– Всё хорошо или вас что-то беспокоит? Я не сделала вам больно?

– Всё хорошо, – заверил мужчина. – Знаете, мне и раньше ставили уколы и обрабатывали травмы, правда, не такие серьёзные, как сейчас, но это не меняет сути. И только вы, Алёна, делаете это почти безболезненно. У вас лёгкая рука, и это не комплимент, а факт.

Она в ответ улыбнулась, но ничего не сказала, просто поправила подушку и уже собиралась уйти, когда он её остановил:

– Посидите со мной, пожалуйста. Я уже устал смотреть в потолок, а вы единственная, кто не лезет в душу и не пытается мне понравиться. Давайте поговорим?

Она задержалась, присела на край стула и, глядя на него, спросила:

– О чём?

– О чём угодно. Расскажите что-нибудь.

Она задумалась на мгновение, потом усмехнулась и сказала:

– Знаете, на прошлой неделе, когда я утром вышла из подъезда, я увидела в окне первого этажа большого рыжего кота. Он сидел на подоконнике и смотрел на меня с таким видом, будто я взяла у него взаймы и уже год не отдаю. И я вдруг поняла, что постоянно была кому-то должна: мужу, работе, соседям. И даже этому коту на подоконнике, который смотрел на меня так, словно я заслоняю ему солнце.

Макс рассмеялся:

– Меня это тоже касается?

– Вы – мой пациент, так что вам я должна по долгу службы.

И неожиданно Вересов выдал:

– Вы ошибаетесь, долг женщины заключается только в одном – быть счастливой. И тогда все вокруг неё будут тоже счастливы: и муж, и дети, и соседи, и даже рыжий кот на подоконнике! Потому что женщина – это душа. Когда душа болит, когда ей тяжело или грустно – болеет, грустит или загибается весь организм.

И вздохнул.

Алёна про себя изумилась: «Ну ничего себе, на философию потянуло? Неожиданно!»

– Кстати, как ваш муж относится к переработкам? Я бы не позволил своей женщине сутками пропадать на работе, – добавил мужчина, и ей волей-неволей пришлось отвечать.

– Мы вот уже пять лет, как в разводе. Простите, мне нужно сходить в процедурный, я вернусь буквально через пять-семь минут.

Она вежливо ему улыбнулась, но Макс видел – медсестра просто сбежала, не желая продолжать этот разговор.

«Раз до сих пор больно, значит, развод дался нелегко, – подумал он, провожая её взглядом. – Интересно, по какой причине они расстались? Измена? Да ну, какой идиот будет изменять такой женщине? Может быть, её муж влип в какие-то неприятности? Сел? Если бы у меня не забрали сотовый, я бы уже давно отдал распоряжения начбезу и получил всю её подноготную... Чёрт, полжизни за телефон!»