Глава 17

Через несколько часов после беседы в Заозёрск прибыл врач из Москвы – немолодой, серьёзный мужчина, один из лучших реаниматологов столицы – Вениамин Осипов. И сразу прошёл в палату, чтобы осмотреть пациента и изучить историю болезни.

Головин попытался протестовать: чужой специалист в его больнице!

– Денис Станиславович, я должен предупредить, что самовольное вмешательство посторонних лиц в лечебный процесс может иметь серьёзные последствия...

– Всю ответственность за последствия я беру на себя, – перебил его Вересов-старший. – Вам не о чем беспокоиться – мой врач всё проверит, и если результаты его устроят, он даст добро на перевозку. У вас есть какие-то возражения?

Головин уже открыл рот, чтобы высказать всё, что он думает о некомпетентности родителей пациента в целом, и о столичном снобизме в частности, но в этот миг зазвонил его телефон.

Алексей Андреевич извлёк сотовый, бросил взгляд на дисплей и буркнул: «Извините, я должен ответить».

А потом отошёл в сторону и поднёс трубку к уху:

– Да, Дмитрий Валерьянович! Да. Нет. Но у него... А как же... Не... Хорошо, я вас понял.

И обернулся к Денису с нечитаемым выражением лица:

– У меня больше нет возражений: делайте, что считаете нужным.

И, не дожидаясь ответа, развернулся и зашагал по коридору.

Денис Станиславович не стал уточнять, что именно сказали Головину по телефону. Он и так знал: звонок был от человека, которому не отказывают, и тот должен был донести до главврача настоятельные рекомендации не мешать и всячески содействовать!

Но, судя по тому, что Алексей Андреевич покрылся пятнами и старательно отводил взгляд, начальство добавило ещё кое-что от себя.

Судя по выражению его лица, теперь Головин мечтал, чтобы Вересовы исчезли из его жизни раз и навсегда. Но с этим желанием Денис был абсолютно солидарен.

Между тем Осипов внимательно изучил историю болезни, просмотрел результаты анализов и снимки, сделанные за последние дни, и наконец сообщил родителям:

– Я не обнаружил противопоказаний для транспортировки – состояние пациента стабильное, риски минимальные. В Москве, разумеется, мы пересдадим все анализы заново – в нашей лаборатории, на нашем оборудовании.

Денис Станиславович коротко кивнул, взял врача под локоть и отвёл в сторону, понизив голос:

– Хорошо. Но есть один нюанс – мой сын пока не знает, что мы его перевозим. Он..., – Вересов запнулся на секунду, подбирая слова, – он не хочет пока в Москву – поссорился с невестой. Молодость, ну вы меня понимаете.

Реаниматолог кивнул:

– Да, меня предупреждали о необходимости соблюдать конфиденциальность, как и о том, что мне нужно взять с собой аптечку. В том числе безопасное, но достаточно действенное снотворное.

– Хорошо, – с облегчением ответил Денис Станиславович. – Мы с матерью себе места не находим, она даже переехала в этот город, чтобы быть рядом с сыном. А он, паршивец, ей нервы мотает: поеду-не поеду. Всем будет проще, если мой сын перенесёт перелёт в спящем состоянии.

Осипов сочувствующе на него посмотрел:

– У меня трое, так что я вас прекрасно понимаю. Не волнуйтесь, действовать будем деликатно и аккуратно. Пациент будет спать, как младенец, и ничего не заметит.

– Я договорился о санитарном вертолёте, в час ночи он сядет прямо у больницы, места достаточно.

– Понял, к этому времени пациент будет крепко спать, – ответил реаниматолог и отошёл к окну, делая пометки в своём планшете.

В палате тем временем нарастало напряжение.

– Мам, – позвал Макс Веру, которая сидела в кресле у окна, делая вид, что читает книгу, – а где Алёна Сергеевна? Она утром была, а потом куда-то пропала.

– Наверное, у неё появились другие дела или пациенты, – ответила Вера, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.

– Но она должна быть только со мной! – Макс подался вперёд. – Что-то случилось? Она заболела? Позови мне главврача!

Вера открыла рот, чтобы ответить, но в этот момент дверь палаты открылась, и вошёл Головин.

Макс оживился:

– Алексей Андреевич, вас-то мне и надо! Поясните, пожалуйста, где моя медсестра? Почему её уже несколько часов нет на рабочем месте?

Головин перевёл взгляд на Веру, потом снова на Макса и заговорил с ледяной вежливостью:

– Максимилиан Денисович, я понимаю ваше беспокойство, но Никольская – живой человек, а не робот. Она и так провела в больнице целую неделю, не покидая стен отделения ни днём, ни ночью. Поскольку с вами теперь находятся не только ваши родители, но и известный московский специалист, я счёл разумным отпустить Алёну Сергеевну до завтра домой. Пусть она, наконец, отдохнёт.

Макс открыл было рот, чтобы возразить, но Головин продолжил, чуть смягчив голос:

– Обещаю, что утром она будет на месте. Но сегодня дайте ей время побыть с сыном. Ребёнок несколько дней не видел мать.

Макс застыл на мгновение, переваривая услышанное. Потом переспросил с лёгкой растерянностью в голосе:

– У Алёны... Сергеевны есть сын?

Головин пожал плечами:

– Да. Но что в этом такого удивительного? Алёна Сергеевна – взрослая женщина, была замужем. Наличие ребёнка в таком случае совершенно естественно.

Вера Николаевна, до этого сидевшая с каменным лицом, не выдержала и подалась вперёд:

– А сколько её мальчику?

Головин на мгновение задумался, будто припоминая:

– Честно говоря, не помню точно. Достаточно маленький, чтобы нуждаться в матери – года четыре, кажется.

– Четыре года, и она его бросила на целую неделю? – ужаснулась Вера. – Что же это за мать такая? Опеки на неё нет...

Алексей Андреевич дёрнулся, и в его голосе впервые за весь разговор проявились живые эмоции:

– Не надо так, Вера Николаевна! Алёна Сергеевна – мать-одиночка с ипотекой. Собственно, она согласилась ухаживать за вашим сыном только потому, что иначе не свести концы с концами. Никольская здесь уже два года работает, и у неё нет ни одного нарекания! А мальчик не брошен, он ходит в садик, и за ним присматривает родственница Никольской. Кстати, наша коллега, работает в городской поликлинике. Так что прошу без голословных обвинений в адрес человека, который просто добросовестно выполняет свою работу.

Вересова на мгновение прикусила губу, и в глазах её мелькнула досада – не столько от слов Головина, сколько от собственной несдержанности. Ей стало неловко и даже стыдно: ведь если бы она не знала, кто такая Алёна Никольская на самом деле, если бы не рассказ Татьяны, она была бы только благодарна этой женщине за её труд.

Алёна и правда была хорошей сиделкой – заботливой, терпеливой, внимательной, и Максу она помогла не меньше, чем все местные врачи. Но засевшая занозой в голове информация перекрывала всё остальное, превращая благодарность в подозрительность, а симпатию – в расчётливую осторожность.

Она посмотрела на сына и увидела, что он застыл, глядя в одну точку на стене. На его лице отразилась такая смесь удивления, растерянности и лёгкой обиды, что Вере стало не по себе. Он явно не знал о сыне Алёны, и в первый миг эта новость его просто оглушила.

Мать смотрела на растерянное лицо сына, и в голове её, словно пазл, начинали складываться кусочки мозаики. Теперь ей стало понятно, почему Алёна Никольская оказалась в этом захолустье – она мать-одиночка, с маленьким ребёнком на руках, без поддержки и без мужа. Но кто отец её сына? Точно не Герман Мейер – он бы никогда не позволил своему сыну расти где-то в глуши. Значит, отец – тот самый любовник, из-за которого и случился развод? А может быть, именно ребёнок и стал последней каплей, которая переполнила чашу терпения Германа?

Вера почувствовала, как внутри неё просыпается холодное, липкое любопытство, смешанное с новой догадкой: если у Никольской есть сын, это не просто факт её биографии – это её слабое место. И, возможно, ключ к тому, как вынудить её навсегда исчезнуть из жизни Макса.

Решение использовать санавиацию оказалось правильным. Всё прошло гладко, как по маслу: персонал Заозёрской больницы не путался под ногами, медсестра не появлялась, вертолёт прибыл вовремя, а Макс проспал весь перелёт и даже не пошевелился, когда в столичной клинике его перекладывали с каталки на мягкую койку.

Вера смотрела на спокойное лицо сына, на его ровное, глубокое дыхание и чувствовала, как её окончательно отпускает. Она не знала, что будет завтра, но зато от Заозёрска, Головина и той женщины его сына теперь отделяли сотни километров.

Максимилиана разместили в просторной палате «люкс». Первым делом врачи взяли у него кровь на анализы, осмотрели шов и удалились, пообещав продолжить, когда пациент проснётся, и будут готовы первые результаты.

Родители решили дожидаться пробуждения в палате, понимая, какой шок испытает сын, обнаружив себя на новом месте.

Вера сидела в кресле у окна, и в голове у неё крутились обрывки мыслей, не дававшие покоя. Она вспомнила, как Никольская склонялась над Максом, поправляла подушку и улыбалась ему. Почему-то теперь мать не видела в этой улыбке коварства, расчёта или игры – теперь казалось, что во всех действиях Никольской была только обычная, человеческая забота.

Ещё вчера Вера ненавидела эту женщину – не за то, что та посмела приблизиться к её сыну, а за то, что решила поиграть его чувствами. Но в то же время мать не могла не признать: Алёна действительно хорошо выполняла свои обязанности.

И ещё на Вересову произвела впечатление новость о четырёхлетнем сыне Никольской, которого медсестра растила одна, без поддержки супруга. Вера представила, каково это: вставать ни свет ни заря, собирать ребёнка в садик, бежать на работу, весь день крутиться на ногах, а вечером заступать во вторую смену – забирать, кормить, укладывать, параллельно готовить на завтра, а может быть, предварительно ещё сходить в магазин. И так каждый день. Без отдыха, отпуска и крепкого плеча рядом.

Она вспомнила слова Головина: «Алёна Сергеевна соглашается на любые подработки, берёт дополнительные смены. Фактически работает на износ, потому что иначе ей не свести концы с концами».

Прежней неприязни к медсестре как не бывало – теперь Вера не оправдывала Алёну, нет, но и не ненавидела её. Как ни крутись, в том, что Никольская осталась одна, целиком и полностью вина самой Никольской.

Не надо было изменять!

Но теперь Вересова видела: эта женщина не монстр, она просто пыталась выжить – как умела.

Мать отвела взгляд от сына и посмотрела на Дениса. Муж стоял, прислонившись плечом к дверному косяку.

– Я рада, что мы его перевезли, – тихо произнесла жена. – Здесь ему будет лучше.

– Лучше, – согласился супруг. – Но ты до сих пор не объяснила, почему так настаивала на перевозе. Я помню, что ты боялась инфекции, но у меня такое ощущение, что это не главная причина.

Вера опустила голову, не зная, как отвечать. Она хорошо знала мужа и понимала: узнай он правду о медсестре, мало никому не покажется. Денис не был слишком вспыльчив и в обычном состоянии умел отделять зёрна от плевел. Но если кто-то касался его семьи – тут Вересова было не удержать. А тут не просто прикоснулись, тут попытались использовать единственного, горячо любимого наследника! За такое он камня на камне не оставит и от Головина, и от Никольской. А у неё маленький ребёнок... Нет, какие бы ошибки эта женщина ни совершала, её малыш не должен за это отвечать. Поэтому надо, чтобы муж и дальше пребывал в неведении. И искать номер Вероники Мейер она тоже не будет… Ни к чему.

Вера больше не хотела топить медсестру: жизнь её уже и так наказала, оставив без мужской поддержки и с ребёнком на руках. Пусть живёт спокойно.

– Ты ошибаешься, причина та же – я хотела исключить любую опасность, – спокойным голосом ответила она. – Теперь Макс в надёжных руках, и моя душа за него спокойна.

Вересов-старший нахмурился, подозревая, что жена всё-таки лукавит. Но не стал настаивать.

Макс пришёл в себя через час.

Сначала он просто открыл глаза и долго смотрел на белый, чистый и идеально ровный потолок. Потом перевёл взгляд на стены, на окно, за которым не было знакомого больничного двора Заозёрска. И вдруг сел, резко и неловко, так что закружилась голова.

– Где я?

Вера встала, подошла к нему и наклонилась, собираясь поцеловать. Но он остановил её жестом:

– Мама, сначала объясни, что всё это значит?

– Мы в Москве, в клинике имени Семашко..., - вздохнула она.

– В Москве? И как я здесь оказался?

Максимилиан замер, видимо вспоминая предшествующие события и прикидывая, как его могли переправить так, что он даже этого не почувствовал.

– Какое сегодня число?

Она назвала. Сын кивнул и на пару мгновений прикрыл глаза. А потом схватил мать за руку:

– Зачем, мама? Моей жизни и там ничего не угрожало, я не собирался надолго задерживаться, максимум на семь-десять дней! Я так понимаю, увезли вы меня ночью, потому что прекрасно помню, что засыпал я точно в Заозёрске?

– Да, ночью. Санавиацией, чтобы сократить время в пути. И это было наше совместное решение, – вмешался Денис Станиславович. – Врачи в Заозёрске не могли дать гарантий, что инфекция не активизируется, поэтому мы перевезли тебя в столицу, в одну из самых уважаемых и престижных клиник.

– Я не тебя спрашиваю! – рявкнул Макс, глядя на мать. – Это ты всё организовала, да? Постой... вы меня усыпили, поэтому я даже не проснулся?

Вера сглотнула и бросила на мужа умоляющий взгляд.

– Сын, ты не понимаешь! – тут же заговорил Вересов-старший. – Ты прав: нам пришлось прибегнуть к препарату. Но, во-первых, это было абсолютно безопасное снотворное, к тому же ты находился под постоянным наблюдением медиков. И, во-вторых, мы пошли на это, чтобы перевозка для тебя прошла максимально комфортно.

– Усыпили, – сам себе кивнул Макс. – Как кота или собаку. Спасибо, что не окончательно.

Вера дёрнулась.

– Родители, у меня нет слов! Кажется, вы забыли, что ваш сын – вполне дееспособный взрослый человек и уже давно вышел из того возраста, когда родители могут распоряжаться его жизнью? Ваша опека перестала быть заботой – она стала клеткой!

– Максимилиан, – жалобно пробормотала мать, – это было ради твоего здоровья. В той больнице...

– Мне решать, где лечиться, а где нет! – крикнул он. – Я не ребёнок, мама! А ты... ты просто...

В этот момент в палату заглянул врач, кашлянул в кулак и обратился к Денису:

– Денис Станиславович, прошу прощения, возник вопрос по документам, нужно подойти к администратору. Это займёт всего несколько минут.

– Хорошо, – Вересов кивнул, взглянул на жену и вышел вслед за врачом.

Дверь закрылась, и в палате повисла тишина. Макс помолчал, тяжело дыша, и вдруг до него дошло:

– Это из-за неё, да? Ты специально увезла меня от Алёны? Но ведь это глупо – я в любое время могу туда вернуться, и никто не сможет меня остановить!