Глава 21

Алёна провела три дня отгулов, которые с барского плеча ей выделил Головин, в каком-то странном, липком оцепенении. Она вставала, кормила Савву, гуляла с ним в парке, где ветер уже обрывал последние листья с клёнов, возвращалась домой, ставила чайник, смотрела в одну точку и не могла вспомнить, о чём думала минуту назад.

Полина заходила каждый вечер – приносила то пирог, то варенье, то просто тепло своего присутствия, – но Алёна отвечала односложно, улыбалась натянуто и торопилась остаться одна. Она боялась, что если начнёт говорить, то не сможет остановиться, что слова хлынут потоком, и тогда придётся признаться себе в том, что она старательно прятала в самый дальний угол души: Макс уехал. И не вернётся.

Телефон лежал на столе: ни одного сообщения, ни одного пропущенного вызова. Алёна брала его в руки, переворачивала, разблокировала, смотрела на пустой экран и снова откладывала. Она не ждала звонка – она ждала хотя бы намёка, хотя бы знака, что эта неделя с небольшим ей не приснилась, что Вересов на самом деле существовал и смотрел на неё так, как не смотрел даже Герман в начале их отношений.

Савва, казалось, чувствовал её состояние – он был тише, чем обычно, реже просился на руки, дольше возился с игрушками. И время от времени поглядывал на мать с тем серьёзным выражением лица, которое у детей его возраста казалось бы забавным, если бы не было таким искренним.

– Мама, ты грустная? – спросил он однажды вечером, когда она помогала ему надеть пижаму.

– Нет, Савушка, – ответила она. – Я просто устала.

Он кивнул, как будто понял что-то важное, и обнял её за шею маленькими, тёплыми ручками. Алёна прижала сына к себе и почувствовала, как в груди дрогнуло, но она заставила себя улыбнуться, не давая слезам вырваться наружу. Потому что дети не должны видеть мать плачущей.

На третью ночь, когда Савва уже заснул, Алёна сидела на кухне, смотрела в тёмное окно и заставляла себя думать о работе. Завтра она вернётся в отделение, возьмёт журналы, проверит капельницы – всё как всегда. Кроме одного: Макса там больше не будет.

Утро встретило Алёну свинцовым небом, которое нависло над Заозёрском, будто вот-вот рухнет на головы.

Молодая женщина шла по мокрому асфальту, чувствуя, как ветер забирается под воротник куртки. Она знала эту дорогу наизусть, каждый поворот, каждую трещину в асфальте, но сегодня всё выглядело иначе, будто даже знакомые стены домов вдруг стали чужими.

Алёна толкнула стеклянную дверь больницы, и привычный больничный воздух – смесь хлорки и лекарств – ударил в лицо. Она шагнула в сестринскую, и в ту же секунду разговоры смолкли, будто кто-то нажал на паузу. Тишина стала густой, почти осязаемой, и Никольская почувствовала, как по спине пробегает холодок. Она сделала вид, что не заметила, поздоровалась и прошла к своему шкафчику. А спиной считала взгляды – четыре, пять, семь пар глаз, которые сверлили её, будто пытались прожечь насквозь.

– Смотрите, кто почтил нас своим присутствием! – голос Зинаиды разлился по комнате, как растёкшаяся по скатерти красная лужа. – Вы насовсем или так, вещички собрать?

И почти без перехода:

- Неужели московский поклонник поматросил и бросил? Как же вы так неосторожно, Алёна Сергеевна? Надеюсь, без последствий или пора подбирать подарок на крестины?

Медсёстры тихо прыснули.

Никольская сжала зубы, чувствуя, как кровь приливает к щекам, но не обернулась и не ответила, зная, что любое слово только подольёт масла в огонь. Вместо этого Алёна стала расстёгивать куртку, считая про себя до десяти, чтобы не сорваться.

– Да вы не стесняйтесь, – продолжала Зинаида, переглядываясь с другими медсёстрами. – Мы все ваши секреты уже знаем. Про богатого пациента, про то, как вы ему глазки строили. Только он, бедненький, видно, испугался вашей хватки и сбежал. Или вы думали, что он вас замуж позовёт? Ой, ну смешно же!

Кто-то снова фыркнул за спиной. Алёна почувствовала, как внутри закипает глухая, тягучая обида – не на Зинаиду и не на тех, кто смеялся, а на саму ситуацию. На то, что она ничего не сделала этим людям, просто работала, просто жила, просто пыталась поднять сына и не сломаться. А они судили её, не зная ни её истории, ни её боли.

Спина горела от взглядов, но она держалась, стараясь не показывать, как ей хочется развернуться и уйти, хлопнуть дверью, выдохнув отравленный сплетнями воздух.

После сестринской Никольская прошла в ординаторскую, чтобы взять журналы, и застала там Головина. Он стоял у окна, спиной к ней, и что-то говорил Дарье Солодовой – той самой, что подменяла Алёну всё это время. Главврач не обернулся на звук шагов, но Алёна знала, что он её заметил. А когда он снова заговорил, голос его был чуть громче, чем нужно, будто специально для того, чтобы женщина слышала каждое слово:

– Так что, Дарья, вы остаётесь старшей медсестрой до моего особого распоряжения. Никольская пока пусть войдёт в ритм, не дёргайте её лишний раз.

Алёна замерла, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Она смотрела на его спину, на затылок с аккуратно подстриженными волосами, и не могла вымолвить ни слова. «Остаётесь старшей медсестрой до моего особого распоряжения» – на самом деле это значило, что ей уже не вернут эту должность.

Не сказав ни слова, не показав, что слова главврача её задели, она взяла журналы и вышла, ощущая, как стены коридора сужаются, сжимают её с двух сторон, не давая дышать.

И это было только начало!

С каждым следующим днём становилось только хуже: Алёна входила в отделение, и атмосфера вокруг неё сгущалась, как туман перед дождём – серый, липкий, от которого невозможно укрыться. Словно вдруг она стала чужой, словно не проработала здесь больше двух лет, не знала каждый закоулок, каждую щель в кафельном полу, каждую трещину на стене. Теперь эти стены давили на неё, а воздух казался спёртым и враждебным.

Коллектив раскололся. Те из замужних, кто больше всего боялся, что мужья посмотрят на кого-то другого, теперь смотрели на Алёну с ледяным презрением. Напрямую никто ничего не говорил, но стоило отвернуться – и в спину летели смешки, шёпотки и взгляды, которые резали, как стекло.

«Гулящая», «липнет к чужим мужикам», «охотница» – эти слова летели вслед и жалили, жалили, как рой злых ос.

Незамужние коллеги смотрели на Алёну с плохо скрытым злорадством – не удалось прикарманить миллионера! И правильно – зачем ему разведёнка с прицепом, да ещё и за тридцать, если кругом полно молодых и без обременений?

Но больше всех была довольна медсестра из процедурного кабинета, которая давно завидовала старшей по отделению.

Зинаида давно ждала, когда кто-нибудь из коллег оступится, чтобы всеобщее осуждение переключилось на другую жертву. Надоело быть белой вороной – да, она молода и не связана обязательствами, так почему же её считают чуть ли не падшей женщиной только за то, что она не ограничивается одним мужчиной?

О такой удаче Зина не смела и мечтать – с пьедестала рухнула не просто какая-то коллега, а сама Никольская, та, кого Зинаиде не раз ставили в пример. И теперь она с наслаждением примеряла на себя роль обвинителя, не упуская ни одной возможности уколоть Алёну побольнее:

– Алёна Сергеевна, сегодня ваш богатенький буратино вам звонил? Нет? Неужели бросил? Какая жалость...

– Ой, девчонки, а я слышала, что у московского пациента ещё и жена в Москве есть! Представляете, бедная женщина и не подозревала, что на её мужа уже открылась охота!

– Алёна Сергеевна, а правда, что он уехал, не попрощавшись? Вы столько сил и времени на него потратили, даже спали в его палате, а он сбежал под покровом ночи! Ну и мужики пошли – женщина им всю себя на блюдечке, а они сливки сняли – и в кусты.

Алёна молчала, понимая, что любое слово или оправдание будет использовано против неё. Ей не поверят, ведь заочно её уже осудили и вынесли приговор, а сплетник никогда не признает, что был неправ.

Головин тоже не молчал и чувствовал себя глубоко уязвлённым. Во-первых, москвичи вели себя так, словно эта больница принадлежала им, и все должны были бегать перед ними на цыпочках. Нет, они не грубили, но эта подчёркнутая вежливость, за которой прячется презрение и к городу, и к больнице, и к нему самому! Алексея не покидало ощущение, что рядом с Денисом Станиславовичем он даже визуально казался ниже ростом. Вересовы показали, что он не такая уж и шишка, и его можно переспорить, переломить, заставить делать то, что он не собирался.

А во-вторых, его задело, что Никольская была с пациентом особенно приветлива и тот явно отвечал ей взаимностью. Нет, Головин ни разу не застал их в компрометирующей ситуации, равно как ничего подобного не заметили и другие медработники. Сиделка и больной не обнимались, не держались за руки, не целовались, но между этими двумя настолько искрило, что даже слепоглухонемой понял бы – тут нечисто!

Вересовы укатили в Москву, и главврач с облегчением выдохнул – теперь можно было не сдерживаться. И теперь он мог вымещать на Алёне всё, что накопилось за эти дни.

Однажды главврач остановился рядом с ней и тихо произнёс – так, чтобы слышала только она:

– Как же вы, Алёна Сергеевна, так быстро переобулись? Когда я к вам со всей душой, вы сразу «я не такая», а как нарисовался мужик побогаче, так все принципы куда-то делись.

Она не ответила – только смотрела в бумаги, чувствуя, как вот-вот оборвётся последняя ниточка, что ещё держала на плаву. Оправдываться бесполезно – всё, что скажет, будет повёрнуто против неё.

– Была бы умнее, – добавил Головин, уже отходя, – жила бы в шоколаде. А теперь ищи работу в другом месте.

Алёна не подняла глаз, продолжая стоять неподвижно, и чувствовала, как стены вокруг неё медленно сжимаются, воздух становится тягучим и спёртым, как каждый новый вдох отдаётся в груди глухой, ноющей болью. И понимала, что это была последняя капля – у неё не осталось ни сил, ни желания бороться.

Через час она вошла в кабинет без стука и остановилась у стола. Головин поднял голову, на лице его мелькнуло привычное раздражение.

– Я смотрю, Никольская, ты совсем берега попутала – входишь в мой кабинет, как к себе домой? Думаешь, что москвич тебя прикроет? Да он о тебе и думать давно забыл!

– Где моё заявление? – произнесла она, глядя ему прямо в глаза. – То, без даты, которое вы заставили меня написать.

– Зачем?

– Поставлю сегодняшнее число и отдам вам на подпись.

Головин усмехнулся и откинулся на спинку кресла.

– Ну наконец-то, а то я уж думал, ты не решишься. Я же говорил – как только Вересов уедет, ты здесь не задержишься.

– Где заявление, Алексей Андреевич?

– Держи, – он открыл ящик стола, достал лист и протянул ей. – И не вздумай писать жалобы – Москва далеко, да и не нужна ты там никому. А я рядом. И всегда могу устроить так, что работу по специальности ты в Заозёрске не найдёшь.

Она не спорила, не оправдывалась, а просто поставила дату и вернула заявление Головину. Тот взял его, пробежал глазами и размашисто расписался.

– Гордость, Алёнушка, могут себе позволить только богатые и независимые, а ты в первую очередь должна думать не о пресловутой чести или морали, а о том, что будет завтра есть твой ребёнок. У тебя две недели. Если включишь мозги и сделаешь правильный выбор, то сможешь и дальше здесь работать. Языки укорочу, больше на тебя косо никто не посмотрит. А если нет... то в «Пятёрочке» всегда есть свободные вакансии – если не кассира, то уборщицы.

Алёна ничего ему не ответила – вышла из кабинета, плотно прикрыла за собой дверь и на несколько секунд прислонилась к стене, пытаясь успокоиться.

Подходил срок очередного платежа по ипотеке, к зиме нужно было купить Савве тёплые сапоги и куртку, а ещё она давно мечтала свозить его в Славноград, к Вите и Любе. Нет, они с сыном не перебивались с хлеба на квас, Алёна даже умудрялась немного откладывать. Но она понимала, что надолго её «подушки» не хватит.

Поэтому в ближайшее время ей предстоял настоящий квест по поиску новой работы. И надо было как-то продержаться две недели на старом месте. Оставалось только надеяться, что Головин позволит ей спокойно доработать, не будет подставлять и вредить по мелочам. А смешки коллег она как-нибудь переживёт! Лишь бы с Савушкой всё было хорошо…