Глава 3

Колян протянул грязную руку, но Герман не спешил расставаться с деньгами.

– Погоди, – голос его сел, превратился в хрип, и он, пересилив отвращение и стараясь не дышать носом, шагнул вперёд, вынуждая себя стоять на месте, несмотря на тошнотворный запах, тянувшийся от бомжа. – Опиши мне эту женщину. Во что одета, какого цвета волосы, на что обратил внимание. И если она с кем говорила – попробуй вспомнить, что именно.

Бомж скривился, будто его ударили, и обиженно поджал губы:

– Ты чё, начальник? Я тут всей душой, последним делюсь, ночью из-за тебя из тёплого места выполз, а ты не веришь? – Он сплюнул сквозь зубы и сделал шаг назад, приподняв облезлый воротник пальто. – Ну и хрен с тобой, не больно-то и надо было. Сам ищи свою кралю.

Он развернулся, собираясь уйти, но Герман схватил его за рукав:

– Стой. Я не говорю, что не верю. Просто... хочу убедиться, что ты видел именно ту, которую я ищу. Люди разные бывают, а тут ещё темень и дождь. Ты мог видеть кого угодно, но я ищу определённую женщину, поэтому мне важно знать наверняка.

Колян замер, постоял секунду, потом нехотя повернулся обратно. Почесал щёку, прищурился, будто к чему-то принюхиваясь.

– Ну, смотри, начальник, – начал он, не торопясь, словно перебирал в памяти картинку. – Дамочка видная, спору нет. Высокая, стройная. Волосы длинные, светлые – такие в темноте серебром отливают. А одета..., – он замялся. – Платьице на ней было лёгкое и короткое, явно не по погоде.

– А что на ногах? – выдохнул Герман, вцепившись в каждое слово.

– Не разглядел, начальник, темно было, – пожал плечами бомж. – Но сумку её запомнил хорошо – блестела, когда свет на неё падал. Синяя, с большими жёлтыми или оранжевыми пятнами? – в их цвете не уверен, но яркая, глянцевая. И зонтика у дамочки не было – в дождь-то!

– Почему ты решил, что приехали именно за ней? – продолжил допрос Герман.

– Так тачка-то подкатила и остановилась точно напротив той крали, – Бомж пожал плечами. – Из неё вышел человек, но не водила, а с другой двери. Подошёл к дамочке, дал ей одежду, она закуталась и шасть! – внутрь. А машина сразу тронулась.

– Женщина не сопротивлялась? – Герман сжал кулаки. – Может, не хотела идти или звала на помощь?

– Да нет, – удивился Колян. – Я же говорю – пальто взяла и сама пошла. Никто её силком не тащил.

Герман пошатнулся.

В груди что-то оборвалось, будто ему только что вынесли приговор.

– Держи, – сказал он глухо, протягивая деньги.

Колян тут же сцапал их, сунул куда-то в лохмотья и, не прощаясь, растворился в темноте.

Герман стоял у стены вокзала, не чувствуя, как дождь хлещет по лицу, как вода течёт за шиворот и стекает по спине ледяными ручьями.

«Кто мог её забрать? Как она сумела вызвать подмогу без телефона? И почему помощь приехала так быстро? У Алёны здесь нет ни друзей, ни подруг – все, с кем она общалась, это мои друзья и знакомые. Они не стали бы помогать ей, не поставив меня в известность. И опять же – как бы она им сообщила, что нуждается в помощи?»

Самое логичное, что пришло ему в голову – это была не его жена, а случайно похожая на неё чужая женщина. Но он тут же возразил сам себе: тоже в халатике, тапочках и с уродской сумкой? Нет, таких совпадений не бывает. Это была именно Алёна.

«А что, если у неё был второй телефон? – обожгло догадкой. – Для звонков и сообщений с... любовником?»

Поверить в такое было сложно, но именно наличие второго сотового объясняло, почему за его женой так быстро приехали.

Он резко развернулся и почти бегом направился к стеклянным дверям вокзала, на ходу вытирая мокрое лицо тыльной стороной ладони. Внутри пахло дешёвым кофе, потом и затхлостью. Полы щеголяли разводами от натекшей с обуви воды, редкие пассажиры спали на жёстких пластиковых креслах.

Он поискал глазами и направился к стойке дежурного. Немолодой, слегка обрюзгший мужчина с мешками под глазами лениво поднял брови, когда перед ним выросла мокрая, злая фигура.

– Мне нужна запись с камер, – бросил Герман, не здороваясь. – Жену ищу, возможно, её похитили.

– Без санкции начальства я не имею права никого пускать в комнату видеонаблюдения и показывать записи. Пишите заявление, утром придёт старший...

Герман достал бумажник и выложил на стойку две красные купюры.

– Вот моё заявление, уже завизированное, - ещё две бросил сверху. – А это – за конфиденциальность и срочность.

Охранник скосил глаза на деньги, прикинул, что ночью начальство спит и вряд ли узнает, а лишняя сумма карман не оттянет. Потом молча кивнул, вышел из-за стойки и повёл Германа в комнату видеонаблюдения – маленькую душную подсобку без окон.

– Включай.

Бравый бодигард щёлкнул мышкой, и серая картинка ожила. Но чёрно-белая, смазанная, разбитая на квадраты запись всё время прыгала.

– Покажи парковку, – приказал Герман. – Около десяти вечера.

Кадры поплыли назад.

И он впился взглядом в монитор, пока на экране не появилась его машина. Мейер отрешённо смотрел, как на видео он открывал дверь и грубо, не церемонясь, вытаскивал Алёну. Следом выбрасывал её сумку, сверху кидал две купюры и уходил.

Сердце кольнуло.

Таймер в углу экрана отсчитывал минуты – двенадцать, пятнадцать, семнадцать. Жена стояла под дождём, дрожала, вжимая голову в плечи, потом наклонилась, подхватила сумку и побрела к зданию. Почти двадцать минут она ждала его под этим ливнем, замёрзшая, растерянная, пока он сбрасывал пар, а потом разбирался с ДТП и помощником полпреда.

В один момент, когда картинка поплыла и рассыпалась на полосы, Герман заметил, как Алёна подносит руку к уху. Изображение прыгало, и он не мог разобрать наверняка, но противная и липкая мысль уже заползла в голову: значит, у неё всё-таки был второй сотовый, о котором он ничего не знал? Или она поправляет волосы?

Герман сжал кулаки, чувствуя, как внутри поднимается что-то тяжёлое, но он тут же задавил это чувство, не дав ему разрастись, и потребовал у охранника перемотать вперёд.

Сгорбившись и обхватив себя руками, Алёна стояла под козырьком сбоку от входа, и Герман негодовал: почему она не зайдёт внутрь, зачем продолжает мёрзнуть на ветру?

А потом экран моргнул, и видео пропало, залитое рябью серых полос.

– В дождь всегда так, – лениво пояснил дежурный, ковыряя в зубах. – Глючит.

Монитор мигнул, и изображение вернулось – снова смазанное, нерезкое, будто смотришь сквозь мутное стекло.

Герман увидел, как к Алёне подошла какая-то фигура – расплывчатое пятно, в котором невозможно было разобрать ни лица, ни одежды. Незнакомец сделал какое-то движение – кажется, накинул на плечи жены нечто тёмное, похожее на пальто. И Алёна вместе с ним отправилась к краю кадра, туда, где виднелся свет автомобильных фар.

Картина опять задвоилась, рассыпалась на полосы, но, по иронии судьбы, яркая, глянцевая, сине-жёлтая сумка видна была отлично.

В этот миг в очередной раз экран залило серой рябью.

– Чёрт, – выругался Герман, стукнув кулаком по столу.

– Глючит, – равнодушно повторил охранник. – Дождь.

Когда изображение вернулось, на нём уже не было ни машины, ни Алёны.

– Твою мать! Давай ещё раз.

Мужик поставил запись с начала. Герман вглядывался до рези в глазах, до боли, но дождь и дрянная техника не оставляли шансов. Лица разобрать было невозможно, как и номер автомобиля.

– А есть ещё камеры? – спросил Мейер, не отрывая взгляда от монитора. – Может, хоть на них что-то можно разобрать?

Дежурный пожал плечами:

– Есть, у касс и в зале ожидания. Но раз твоя баба внутрь не входила, они тебе не помогут. Ещё на въезде стоит камера, только из-за погоды она тоже наверняка глючит.

– Покажи ту, что на въезде, – попросил Герман. – Примерно это же время.

Тот недовольно вздохнул, и Мейер понятливо выложил ещё одну купюру. Охранник неуловимым жестом смёл деньги со стола и переключил запись.

Экран моргнул, и на несколько секунд картинка неожиданно прояснилась: дорога, мокрый асфальт, блестящий под тусклыми фонарями, и тёмный силуэт въезжающего на парковку автомобиля.

Герман понял, что это точно не отечественный автопром, а что-то дорогое, но из-за полос, дождя и дешёвой техники ни марку, ни тем более номер разобрать не удалось. Он замер, впившись взглядом в монитор, надеясь, что изображение прояснится, но картинка снова поплыла, рассыпаясь на серые полосы и пятна.

Когда рябь наконец улеглась, он увидел только зад той же иномарки, которая уже выезжала с парковки и скрывалась за поворотом – ни номера, ни водителя, ни даже марки, только красные огни, мигнувшие на прощание.

Дежурный зевнул, потянулся и бросил:

– Ну вот, видишь? Твоей бабы тут нет. Вызвала знакомого, и он её увёз – въехал на парковку и почти сразу выехал.

Он стиснул зубы от злости на самого себя – зачем вообще потащил её в Славноград? В столице на каждом углу камеры, каждый квадратный метр под колпаком. Мигом бы вычислил и машину, и владельца, и куда она укатила. А здесь, в этой дыре, даром что рядом с Москвой, нет ни нормального сервиса, ни приличной охраны. Деревня деревней! Но ведь он потому и выбрал это место, чтобы урок для жены не попал на камеры! На прошлой неделе он как раз присматривал здесь земельный участок. От столицы в двух шагах, а тишина, чистый воздух, спокойно. Самое милое дело – растить в таком месте детей. А заодно – удобное место для воспитательного процесса. Ни камер, ни лишних глаз. В Москве каждая улица просматривается, и любой инцидент – от мелкой ссоры до серьёзного нарушения – мог привлечь внимание полиции. А уж если бы запись с его участием попала в сеть, по номеру машины и его лицу быстро выяснили бы, кто он и чем занимается. Не хватало ему ещё светиться в новостях или объясняться с правоохранителями из-за брошенной под дождём полураздетой Алёны! А теперь чего уж локти кусать…

– Теперь вижу, – ответил Герман, поднимаясь. – Спасибо.

– Да не за что, – охранник пожал плечами, пряча деньги в карман. – Ты, мужик, не кипишись. Сбежала – так тебе же легче. На хрена тебе такая, что от мужа в ночь уматывает да ещё с левым кавалером? Считай, легко отделался.

Мейер ничего не ответил и, не оглядываясь, вышел на улицу. Дождь снова вцепился в лицо, заструился за шиворот, но он не замечал ничего, потому что в голове билась только одна мысль, навязчивая и колючая, как заноза: Алёна сама села в ту машину.

И это меняло всё.

«Я – рогоносец, – проползло в мыслях жгучее и невыносимое осознание. – Все эти «задерживаюсь на работе», «не надо меня забирать, ты устал, я прекрасно доеду на метро», все поездки на якобы курсы повышения квалификации и вечерние смены, которые она так часто подхватывала – чем они были на самом деле? С кем где она проводила эти часы?»

Герман так сжал челюсти, что заныли зубы.

А он ещё переживал! Волновался, метался по парковке, орал в темноту, вымаливая у дождя, чтобы с ней ничего не случилось…

Машина завелась с пол-оборота, и он вдавил педаль в пол, вылетая с парковки так, что шины взвизгнули на мокром асфальте. Светофоры, повороты, встречные фары – всё слилось в одно сплошное пятно. Он не сбавлял скорости, даже когда на перекрёстке мигнул красный.

Влетев в квартиру, Герман скинул мокрую куртку на пол, следом полетели ключи, со звоном ударившиеся о паркет. В обуви прошёл в гостиную и остановился посередине, оглядываясь.

Идеальный порядок. Всё на своих местах – её любимые свечи на каминной полке, плед, которым она укрывалась по вечерам, аккуратно сложен на спинке дивана, пульты от телевизора лежат ровно, под прямым углом к краю столика. Вся эта уютная, вылизанная, приторная благопристойность, которую она создавала годами и за которой, как оказалось, прятала свою грязную тайну.

И всё это бесило его ещё больше, потому что он знал: теперь здесь ничего не будет – ни порядка, ни уюта, ни её.

Он схватил со стола высокую вазу с крупными бордовыми розами, которые привезли курьер уже после того, как Алёна уехала на концерт, и с размаху швырнул её в стену. Та взорвалась фонтаном осколков, вода брызнула во все стороны, а цветы разлетелись по полу, оставляя на паркете мокрые разводы и алые лепестки.

– А-а-а! – вырвалось из груди.

Следом на стену полетела фарфоровая фигурка – смешной толстый кот, которого Алёна очень любила. Статуэтка разбилась, рассыпавшись на мелкие кусочки. Потом он смахнул стопку её медицинских журналов – те разлетелись веером, роняя выпавшие закладки и рекламные вкладки.

Опрокинул стул. Пнул журнальный столик – тот жалобно скрипнул, отъехал к стене, царапая ножками натёртый до блеска пол.

А потом он увидел фотографию на полке – в деревянной рамке, которую они купили в прошлом году на ярмарке. Смеются, обнявшись, на фоне какого-то парка.

Рамка полетела в стену. Стекло треснуло, и глубокая трещина перечеркнула его лицо, а вместе с ним – всю прежнюю жизнь.

Герман замер, тяжело дыша, уставившись на расколотый снимок. Грудь ходила ходуном, руки дрожали, в висках стучало.

Перед глазами встала сцена на кухне – Алёна, бледная, с дрожащими губами, бросает ему в лицо: «Я не собираюсь делить мужчину с другими женщинами. Если тебе меня мало, то нам придётся расстаться. Завтра же я подам на развод».

Как она посмела угрожать ему разводом, когда у самой рыльце в пушку?

– Тварь, – прошептал он, чувствуя, как изнутри поднимается чёрная, липкая злоба. – Какая же она тварь!

Герман опустился на корточки, поднял рамку, взглянул на разбитое стекло и свою перечёркнутую трещиной физиономию и вдруг зло и цинично усмехнулся: «А и чёрт с ней. Баба с возу – кобыле легче».

Затем резко выпрямился и начал искать телефон. Сотовый обнаружился в кармане куртки.

Он нашёл в контактах номер своего юриста – человека надёжного, проверенного и недешёвого.

И нажал вызов.

– Игорь Валерьевич, – голос Германа звучал ровно и жёстко, без лишних эмоций, – извините за поздний звонок, но ситуация форс-мажорная и до утра никак не могла подождать.

– Слушаю, - коротко ответил тот.

– Подготовьте всё к разводу, чтобы уже завтра можно было запустить процесс.

– Герман Всеволодович, – осторожно начал юрист, – а причина? Может, не стоит так… с плеча и сгоряча?

– Никаких «попробуем», – перебил его Мейер, и в голосе зазвенел металл. – Причина – измена жены. Доказательства – её отсутствие по месту жительства плюс кое-что ещё, я завтра объясню. Сделайте всё быстро, тихо и чисто – без скандалов, без нашего с Алёной личного присутствия и без раздела имущества. Крайне желательно, чтобы к завтрашнему вечеру я был холостяком.

– Понял, – коротко ответил юрист.

Герман сбросил вызов, отшвырнул телефон на диван и прошёл в кабинет, где из нижнего ящика стола достал бутылку дорогого виски. За стаканом пришлось идти на кухню.

Он плеснул в него на три пальца, выпил залпом, но обжигающая жидкость не заглушила ни злости, ни пустоты, ни мерзкого привкуса предательства. Плеснул ещё, выпил снова, поставил стакан на стол и, уперевшись руками в столешницу, долго стоял так, глядя в тёмное окно, за которым всё моросил нудный, мелкий дождь.

– Во всём, что теперь с тобой произойдёт, ты сама виновата, – сказал он пустоте. – Я ведь любил тебя. Берёг...

Он плеснул ещё, поднял стакан, отсалютовав своему отражению в тёмном окне, и, усмехнувшись, произнёс:

– За правду. И пусть каждый получит то, что заслуживает.