Глава 52

В отдел их привезли ближе к одиннадцати – обычное районное здание с облупленным фасадом, с решётками на окнах первого этажа и с неизменным запахом, который ни с чем не спутаешь: хлорка, табачный дым и что-то кислое, застоявшееся, будто здесь никогда не открывали форточек.

Герман успел заметить, как бледную, с трясущимися руками мать уводят в другую дверь, и хотел её окликнуть, но конвоир подтолкнул в спину, и слова застряли где-то в горле.

Внутри было людно и шумно. Кто-то кричал в трубку, кто-то стучал по клавиатуре, за стеклянной перегородкой плакала женщина с разбитой губой. Германа завели в тесный кабинет с одним окном и столом, заваленным бумагами.

И сразу началось изъятие.

Телефон, часы, ремень, шнурки – содержимое его карманов аккуратно выкладывали на стол и составляли опись.

В соседнем кабинете происходило то же самое, только громче. Вероника Станиславовна не сдерживала эмоции.

– Вы не имеете права, это личные вещи! – голос её срывался на визг, и был слышен даже через стену. – Вы хоть представляете, сколько это стоит?

Немолодая женщина-сотрудница полиции отвечала спокойно и без раздражения. Видимо, за время службы успела повидать всякое:

– Всё перепишем, а потом вернём – вам или родственникам.

– Что значит «или родственникам»? Я буду жаловаться! Я – Мейер! Вы слышите? Мейер!

Германа допрашивали в том же кабинете, где изымали вещи. Следователь – мужчина лет сорока, смотрел не в глаза, а куда-то мимо, раскрыл тонкую папку и зачитал:

– Мейер Герман Всеволодович. Незаконное проникновение в жилище, совершённое против воли проживающего в нём лица. Статья сто тридцать девять Уголовного кодекса. Сопротивление представителю власти – статья триста восемнадцать. Понятно?

Герман смотрел на следователя и думал о том, что ещё вчера он был уверен – у него всё под контролем...

– Понятно, – уронил вполголоса.

– Хорошо. Тогда для начала попытайтесь объяснить, что вы делали на территории частного домовладения?

– Я приехал к знакомой.

– К какой знакомой?

– К бывшей жене, Алёне Никольской.

Следователь замёр, потом медленно поднял глаза.

– Дом принадлежит Вересову Максимилиану Денисовичу, не Алёне Никольской! И на ваше имя владельцем не было выдано ни разрешение, ни приглашение. Вы вообще с ним знакомы?

– Я приехал к сыну.

– Давайте уточним, – следователь потёр переносицу, – две минуты назад вы утверждали, что ехали к бывшей жене. Теперь новая версия – к сыну. И кто у нас сын? Только не говорите, что это владелец дома, а вы выглядите его ровесником, потому что у вас хорошая наследственность.

– Сын, Савелий, почти пять лет, – сердито ответил Герман. – Он вместе с моей бывшей женой некоторое время жил в доме Максимилиана Вересова. Мы с моей мамой – на минуточку, она родная бабушка Саввы и имеет право видеть внука! – остановились возле дома, звонили, стучали, никто не вышел. Тогда я испугался, не случилось ли с Алёной чего. И попросил соседку впустить меня на участок Вересова через калитку сада. А дальше вы и сами знаете – приехали бравые ребята и героически задержали меня и мою пожилую мать.

– Вас послушать – вы вообще ни при чём, – хмыкнул следователь. – А у двоих сотрудников лица разбиты, у третьего куртка порвана... Ладно, разберёмся. Петров, принимай постояльца!

Веронику Станиславовну допрашивали отдельно. Она говорила быстро и сбивчиво, перепрыгивая с одного на другое, словно пыталась объяснить всё сразу и не могла подобрать нужные слова.

– Мы приехали в гости, – твердила она. – И не делали ничего плохого. Я просто была с сыном, понимаете? Я мать и просто шла за своим ребёнком.

Следователь слушал, кивал, что-то писал.

Когда адреналин схлынул, Вероника как-то сразу сдулась, съёжилась и перестала качать права.

Осознание произошедшего накрыло с головой – она, Вероника Мейер, в кутузке! Там, где контингент – воры, убийцы и проститутки. Если об этом станет известно той же Татьяне, то максимум через час в курсе будут абсолютно все знакомые!

Господи, какой позор!

Наконец появился Ремизов Игорь Валентинович – высокий и худощавый, в тёмном пальто и с папкой под мышкой. Адвокат сразу направился к следователю – предъявил ордер и коротко с ним переговорил.

Когда Германа вывели из камеры, он решил, что справедливость восторжествовала: сейчас перед ним извинятся, и он поедет домой. Но не тут-то было!

Вместо выхода арестованного провели по коридору и впустили в тесную комнату – стол, два стула, мутное окно.

«Снова допрос?» – мысленно простонал тот и вдруг увидел, как в – кабинет? камеру? – входит знакомое лицо.

И с облегчением воскликнул:

– Почему так долго?! Пошли отсюда скорее!

И попытался развернуться к двери, но Ремизов его остановил:

– Герман Всеволодович, возникли сложности: Веронику Станиславовну отпустили, а вам придётся задержаться минимум до утра. Надеюсь, завтра я смогу всё уладить.

– Чёрт знает что! – пробормотал Герман. – Вы теряете хватку!

Адвокат развёл руками:

– Если бы вы не махали кулаками и не пытались оскорбить группу задержания, было бы намного проще договориться о вашем освобождении.

– Господи, мне что, учить вас, как улаживать проблемы? – возмутился Мейер.

– Сейчас наша главная задача – изменить статью, а не добавить новые к уже имеющимся, – сухо отреагировал Ремизов. – И если кому-то из ваших знакомых придёт в голову «решить вопрос» со следователем, имейте в виду: для того, кто передаёт, это будет статья двести девяносто один – дача взятки. А для того, кто выступает посредником – двести девяносто один, точка один – посредничество во взяточничестве. А вы в этом случае автоматически становитесь соучастником. Так что никаких «договориться» – я ясно выражаюсь? Вам грозит реальный срок, и на этом фоне сутки в камере – наименьшая из ваших неприятностей! Положение серьёзное, улики неопровержимые: охранная организация посёлка отдала записи с КПП и расположенных на улицах и возле дома Вересова камер. Соседка Мещерская тоже постаралась – она утверждает, что вы ввели её в заблуждение.

– И что вы мне предлагаете?

– Не усугублять. Просто сидите тихо и не мешайте мне работать. Надеюсь, завтра всё разрешится.

И ушёл.

Камера, куда отвели Германа, была шагов шесть в длину и четыре в ширину. Бетонный пол, три шконка вдоль стен – две заняты, третья, у самой двери, свободна. Пахло сыростью, немытым телом и чем-то ещё, кислым и тяжёлым, от чего сразу запершило в горле.

Один из сокамерников храпел, раскинувшись на кровати, свесив руку до пола. Второй сидел у дальней стены, подтянув колени к груди, и что-то бормотал себе под нос – тихо и монотонно, будто читал молитву или разговаривал с кем-то невидимым.

Герман вошёл, сел на свободную шконку, привалился спиной к холодной стене и застыл.

– Ты чего? – спросил тот, что сидел на полу. – Первый раз, что ли?

Герман молча кивнул.

– Ясно, – протянул сокамерник. – Первый раз всегда так. Потом привыкнешь.

И он снова принялся бормотать себе под нос, будто и не прерывался.

Мейер передёрнулся: «Привыкнешь?! Ещё каркает тут…»

И перевёл взгляд на стену. Она была серая, в мелких трещинах и царапинах, и кто-то нацарапал на ней несколько слов, почти стёршихся, неразборчивых.

Внутри было пусто и холодно.

Он привык к другому: к тёплой воде в душе, к свежему кофе по утрам, к мягкому креслу в кабинете, к тому, что его слово – закон и что перед ним открываются все двери.

Но эта оставалась закрытой и Герман впервые подумал, что он не так уж всемогущ, как думал раньше.

Мысли возвращались по кругу, и он не мог их остановить.

«Как я мог так просчитаться? Где ошибся?»

Он знал, что Алёна в «Раздорах», знал, что Максимилиана с ночи нет в Москве, и думал, что главной проблемой будет уговорить мальчика сесть в машину. А Алёна никуда не денется – поедет за сыном, как миленькая! Причём, добровольно.

Но ни ребёнка, ни бывшей жены в доме не оказалось!

Куда они могли подеваться, если никто не видел, чтобы они покидали посёлок? Матушкин детектив – не тот, что провожал Максимилиана в аэропорт, а второй, что остался наблюдать за выездом из посёлка – всю ночь провёл на посту. И рано утром доложил, что объект из «Раздор» не выезжал.

«Ничего, завтра выйду и разберусь, что за чертовщина творится. Найду Ленку, чего бы мне это ни стоило, и она пожалеет, что не сидела на месте!»

День тянулся резиной, следом пришла такая же бесконечная ночь.

От матраса и подушки исходил неприятный запах, и Герман так и не смог побороть брезгливость и лечь.

Его выпустили только в десять утра.

Игорь Валентинович ждал на крыльце с папкой под мышкой и с таким лицом, будто тоже провёл здесь всю ночь.

– Еле добился, – сказал адвокат, не здороваясь. – Покидать Москву вам запрещено. Если нарушите – меру пресечения изменят, и тогда до суда вы будете сидеть.

– Мило, – буркнул Герман и направился к машине.

Вероника Станиславовна сидела на заднем сиденье, прямая, будто проглотила линейку. За ночь она постарела – не телом, лицом: кожа обвисла, под глазами залегли тёмные круги, а губы были поджаты так плотно, что казались ниткой.

Герман занял место рядом, и, отсекая утренний холод, дверца автомобиля закрылась с мягким стуком.

Некоторое время они молчали. Машина тронулась, за окном поплыли мокрые улицы, редкие прохожие, дворники, сгребающие в кучу последние листья.

– Ну? – наконец произнесла она.

– Что «ну»?

– Что нам теперь делать?

Герман смотрел в окно.

– Как – что? Подавать в суд, разумеется! Я запрошу официальный тест ДНК, докажу, что Савва мой сын, и потребую полную опеку. У меня есть все условия – жильё, средства, связи, наконец. Потом на законных основаниях заберу мальчишку, и тогда-то Алёна приползёт ко мне на коленях.

Вероника медленно повернула голову.

– Господи, подожди ты с ребёнком! Он никуда не денется, – возмущённо воскликнула мать. – Сначала нужно что-то решить нашим арестом. Пусть юристы хоть носом землю роют, не важно, сколько это будет стоить, но дело надо замять так, чтобы оно вообще исчезло! Ты хоть понимаешь, что будет, если – когда! – все узнают, что Мейер провёл сутки в КПЗ? И меня, как какую-то воровку, увезли в отделение?

– Мне плевать на слухи, – отрезал Герман. – Сегодня говорят о нас, завтра – о Петрове, а послезавтра ещё о ком-нибудь.

– А мне нет! – мать повысила голос, и водитель, сидевший впереди, едва заметно напрягся. – Я столько лет строила репутацию! А теперь что? «Мейеры вломились в чужой дом»? Ты обязан раз и навсегда с этим разобраться!

Герман полоснул её злым взглядом, достал телефон и несколько секунд молча взирал на экран.

Наконец он определился, кому лучше позвонить – Барсукову.

Олег Дмитриевич – человек с глазами, которые ничего не выражали, и который умудрялся находить ответ не только на вопрос, а даже на паузу перед вопросом. Он пришёл из структур, умел говорить с кем угодно и знал, кому в этом городе можно звонить, а кому лучше не стоит даже показываться на глаза. А ещё он работал на Германа уже десять лет и ни разу его не подвёл.

Если кто и мог заставить дело исчезнуть, а слухи задавить в зародыше, то это был именно Барсуков.

Герман ткнул в контакт и приложил трубку к уху.

– Олег Дмитриевич? У нас проблемы.

– Слушаю внимательно, Герман Всеволодович.

– Я вчера..., – он запнулся. – В общем, у меня случился инцидент в «Раздорах», в результате чего я провёл весь день в отделении, а ночь в камере. Адвокат работает, дело замнут. От вас требуется пресечь утечку информации, чтобы никакой прессы и «источников, близких к».

Барсуков молчал.

– Вы понимаете, о чём я?

– Понимаю, но, Герман Всеволодович, если дело уже в отделении, значит, оно зарегистрировано и внесено в базу. И у каждого сопутствующего эпизода есть рот.

– Не мне вас учить, как и чем затыкаются любые рты.

– Это будет стоить...

– Я не спрашиваю, сколько, меня интересует только результат!

Ещё одна пауза – чуть длиннее предыдущей.

– Хорошо, – голос Барсукова стал чуть суше, деловитее. – Тогда первое: не общайтесь ни с кем – ни с журналистами, ни со знакомыми, ни с охраной посёлка. Если позвонят – «без комментариев». Второе: передайте своему адвокату мои контакты, пусть немедленно со мной свяжется. И третье – кто ещё в курсе?

– Моя мать, но она, по понятным причинам, языком трепать не будет. Соседка, которая нас впустила. Её работник, охрана посёлка и наряд, который нас задержал, включая сотрудников отделения.

– Соседка – кто именно?

– Мещерская. Лариса Дмитриевна.

– Принято, – в голосе Барсукова что-то щёлкнуло – будто он поставил галочку в невидимом списке. – С соседкой я разберусь, с охраной и отделением – тоже.

Герман бросил короткий взгляд на Веронику – та сидела, глядя в окно, и, казалось, не слушала. Но он знал, что она ловит каждое его слово.

– Хорошо, – сказал он. – Я на связи.

Затем отвёл трубку от уха.

Матушка требовательно произнесла:

– Ну?

– Барсуков займётся.

Она кивнула, и остаток пути оба провели в молчании.

Машина остановилась у подъезда, Герман вышел, не попрощавшись. Мать что-то сказала ему вслед – он не разобрал и не стал останавливаться, чтобы уточнить.

Поднялся на этаж, повернул ключ в замке и, войдя в квартиру, первым делом запер за собой дверь.

Дома пахло чистым деревом, дорогим паркетом и едва уловимым запахом хорошей мужской парфюмерии, который он сам когда-то выбирал. Но вонь камеры, казалось, впиталась в его кожу, волосы и в ткань одежды. И от этого амбре просто некуда было деваться.

«Срочно в душ!»

Герман снял пальто и бросил его прямо на пол в прихожей. Потом стянул пиджак, рубашку, брюки, носки – всё туда же, кучей, на паркет.

В кладовке, между коробками и старым чемоданом, отыскался рулон мусорных пакетов. Он оторвал один и, присев на корточки, сгрёб в него сразу всю одежду. Подумал пару мгновений, и добавил туда туфли и трусы. Пакет получился тяжёлым, бесформенным, Завязав двумя узлами, Мейер поставил его у двери, собираясь попозже вынести на помойку.

И отправился в ванную.

Мылся тщательно, раз за разом проходя по телу, будто пытался смыть не грязь, а саму ночь. Раз пять, не меньше, вымыл голову, потом снова вернулся к мочалке. Вода несколько раз остывала, но он подливал горячей и снова брался за гель. Снова тёр кожу, хотя та уже покраснела и недвусмысленно намекала – ещё немного, и появятся дырки.

В какой-то момент он понял, что сидит в этой ванне уже больше часа, опомнился, на ходу растёрся полотенцем и прошёл в кабинет.

Первым делом позвонил семейному адвокату.

– Мне нужно срочно подготовить документы для суда, – сказал, не здороваясь. – Иск об установлении отцовства.

В трубке помолчали.

– Герман Всеволодович, – осторожно начал Анатолий Петрович, – для иска мне нужны основания: данные о ребёнке, данные о матери, сведения о месте жительства, официальные бумаги...

– У меня всё есть! Договорим – скину в мессенджер. Сроки – вчера!

Пауза.

– Всё равно придётся запросить некоторые данные официально, а это может занять несколько дней.

– Даю вам сегодня и завтра, – отрезал Герман. – Чтобы послезавтра иск был уже готов и подан.

И бросил трубку, откинулся в кресле, глядя в потолок. Пальцы сами собой сжались в кулаки.

Ничего, всё получится. И вот тогда-то...

Этот день прошёл, как в тумане. Герман затыкал прорехи, общался с юристами, пытался вникнуть в дела клиник, но мысли всё время возвращались к пережитому позору. И желание наказать Алёну так, чтобы она умылась слезами – желательно, кровавыми – перебивало всё остальное.

Неожиданно Анатолий Петрович проявил себя уже к вечеру: позвонил, уточнив, где сейчас заказчик и может ли он уделить ему время, и приехал к Герману домой. Прошёл за хозяином в кабинет, сел напротив, положил на стол тонкую папку и несколько секунд молчал, глядя на неё так, будто она могла его укусить.

– Ну? – поторопил его Мейер.

– Герман Всеволодович..., – адвокат поднял на него глаза. – Поступила новая информация.

– И?

– Мать ребёнка, Алёна Сергеевна Никольская, несколько дней назад зарегистрировала брак с Вересовым Максимилианом Денисовичем.

Тишина в кабинете сделалась такой плотной, что стало слышно, как тикают часы на стене.

Герман смотрел на адвоката, и в голове у него что-то медленно проворачивалось. Словно некая ржавая деталь никак не хотела вставать на место.

– Она вышла замуж? – произнёс наконец. – Стала Вересова?

– Да.

Он откинулся в кресле и зло усмехнулся:

– Надо же – Макс на ней всё-таки женился! Зачем?! Подобрал ту, которую я выбросил из дома в одном халате… Кому рассказать – не поверят: наследник империи женился на нищей медсестре, ещё и с прицепом... Родители, поди, с инфарктом и инсультом в реанимации? Впрочем, это уже их проблемы.

Адвокат молчал.

– Ну и больно она мне нужна, – пробормотал Мейер, будто хотел сам себя убедить или спорил с кем-то невидимым. – Пацана заберу, а она как знает. Зуб даю, не пройдёт и года, как Вересов наиграется в доброго самаритянина и разведётся!

Он встал, прошёлся по кабинету – от стола к окну, от окна к столу – и остановился, глядя на улицу.

– И вообще, – добавил он, и в голосе его появилась какая-то злая уверенность, – Вересовым чужой ребёнок на фиг не упал. Да Максимилиан только рад будет избавиться от обузы! Надо с ним связаться – и он своими руками выведет мне мальчишку.

Анатолий Петрович не перебивал, но при этом у него было такое лицо, будто он знал что-то ещё и никак не мог решиться это произнести.

– Что? – заметил его гримасы Герман.

Адвокат открыл было рот – и закрыл. Потом попробовал ещё раз – теперь получилось:

– Есть ещё кое-что, Герман Всеволодович.

– Говорите уже, не тяните, как кота за...

– Дело в том, что..., – Анатолий Петрович перевернул страницу и на секунду замялся, будто подыскивая слова попроще. – После бракосочетания Алёна Сергеевна написала заявление об установлении отцовства и указала отцом мальчика своего мужа. На основании этого заявления ребёнку изменили фамилию и отчество – теперь он Вересов, Максимилианович. И выдали новое свидетельство о рождении, где в графе «отец» стоит Вересов Максимилиан Денисович.

Герман замер.

Секунду-другую в кабинете было тихо.

– Как это – отец? – выговорил он. – Как это – «Вересов и Максимилианович»? Это подлог! Я! Я – отец Саввы!!!

– Но по закону, если в свидетельстве стоит прочерк, а мать подтверждает отцовство в ЗАГСе и предполагаемый отец не возражает, то ЗАГС изменяет сведения и выдаёт новое свидетельство о рождении. Закон действует в интересах ребёнка.

– Получается, мой сын..., – Герман сглотнул, – уже не Мейер?

– Он никогда им и не был, – тихо ответил Анатолий Петрович. – В свидетельстве стоял прочерк.

– Значит, суд, – глухо произнёс несостоявшийся папаша. – Немедленно подаём – оспариваем, устанавливаем, опровергаем. В общем, делайте, что хотите, но мой сын должен быть моим не только биологически!

– Хорошо, – согласился адвокат, – но есть одно препятствие.

– Ну что там ещё? – взвился Мейер. – Вы можете выдать всё сразу, а не растягивать процесс?

Анатолий Петрович помолчал.

– Могу, – вздохнул Анатолий Петрович. – Ребёнка и ответчицы нет в стране, поэтому иск-то я подам, но пока они не вернутся, суд к нему даже не приступит.