Глава 53

Почти оправившись за ночь от новостей, наутро Герман вызвал юриста и поставил перед ним новые задачи:

– Нельзя сидеть сложа руки и ждать, пока они соизволят вернуться. Делайте всё заранее: бумаги, справки, запросы – всё, что понадобится. Как только она с мальчишкой пересечёт границу, у вас должен быть готовый иск, чтобы можно было его немедленно подать. До окончания разбирательства суд наложит запрет на вывоз ребёнка, и она не сможет снова его увезти и спрятать. Заодно выясните, чем заняты те люди, кто был хоть как-то связан с Алёной. Это семья из Светлогорска, Беловы, у которых Никольская некоторое время жила, и Зайцева, что нянчилась с Алёной в Заозёрске. И осторожно узнайте, что происходит в империи Вересовых: где Денис Станиславович, его жена и их сын.

Он говорил, а в голове проносилось: «Жениться-то он женился, но по-настоящему ли? Вполне возможно, что брак фиктивный, да и отцовство тоже нарисованное – из-за глупого желания Макса утереть мне нос. Мол, ты бросил, а я подобрал, я хороший, ты – мерзавец. И всерьёз строить с ней семью Вересов-младший не собирался, увёл у меня, помог на какое-то время скрыться, а дальше – сама».

Адвокат что-то пометил в папке и поднял глаза:

– Понял. Тогда мне нужно будет выяснить, где именно они находятся и на каком основании. Начну с запросов.

– С каких?

– ЗАГС – по месту регистрации брака. Миграционная служба – по выданным загранпаспортам. Авиакомпании – по проданным билетам. И, разумеется, пограничная служба, если получится получить хотя бы часть сведений официальным путём, – Анатолий Петрович чуть помедлил. – Честно говоря, Герман Всеволодович, последнее маловероятно без веских оснований. Но попробовать можно.

– Пробуйте всё, что можно и нельзя, деньги – не проблема, – Герман встал и походил по кабинету. – Сколько времени это займёт?

– Несколько дней. Может, больше.

– Я даю не больше трёх.

Адвокат крякнул, но не стал спорить – за двадцать лет практики он привык, что клиенты всегда торопят, – и отправился выполнять.

Герману оставалось только ждать результата.

День проходил за днём, и каждый тянулся вязко, как осенняя грязь под ногами: он сидел в кабинете, перебирал бумаги, вздрагивал от каждого звонка и снова возвращался к одному и тому же – найду и мало ей не покажется!

Первый отчёт лёг на его стол на следующий день:

Беловы на месте, живут как жили, работают, никуда не собираются.

Зайцева дом продала и покинула Заозёрск. Но куда именно, пока не установлено – эту линию продолжают разрабатывать.

Вересов-старший в Москве, ведёт дела, бывает в офисе и в других местах. Где его жена и сын, ещё не выяснили, но уже несколько дней их никто не видел.

Герман прочёл отчёт дважды, потом отложил на край стола и откинулся в кресле, глядя в потолок. Результаты наводили на размышления – местонахождение троих установить не удалось.

Но вполне возможно, что их исчезновение объясняется просто, например, Зайцева перебралась поближе к племянникам, в Светлогорск. И скоро это выяснится.

Вера Вересова отправилась «почистить пёрышки». В смысле, легла на пластику – или чем там увлекаются жёны состоятельных мужчин, чтобы сохранить для мужа привлекательность? Разумеется, все хирургические вмешательства держатся в тайне, поэтому-то она временно исчезла с радаров.

Что до Максимилиана, то с ним тоже ничего сложного – загулял, поди. Как вариант – Вересовы готовят новый проект, и наследник ведёт конфиденциальные переговоры, ему не до публичности.

Ещё два дня прошли в том же вязком ожидании, а потом приехал Анатолий Петрович и в очередной раз разбил все планы и надежды.

– Я сделал несколько запросов, – юрист сел за стол, положил перед собой папку. – Формально для иска достаточно свидетельства о рождении и ваших документов, но мне нужно было поднять данные по матери и ребёнку – хотя бы для того, чтобы понять, с чем мы имеем дело. Часть сведений пришла из ЗАГСа, часть – из миграционной службы.

– И? – Герман оторвал взгляд от бумаг.

– По браку сведения пришли быстро – тут ничего нового, мы это уже знаем. А дальше интересное: во вторник были выданы загранпаспорта на женщину и ребёнка, ещё через пару дней на них получены итальянские визы.

Он помолчал, давая работодателю время осмыслить информацию, потом продолжил:

– А потом я запросил авиакомпании, по всем основным перевозчикам – данные за последний месяц на эти фамилии. И узнал, что сразу после получения виз Вересов приобрёл четыре билета в Милан на себя, мать, жену и мальчика. Сейчас все они находятся в Италии.

Пауза.

– На чём? Когда? – Герман рвано вздохнул и до белых пальцев стиснул подлокотник.

– Самолётом, конечно, – Анатолий Петрович открыл папку и, глядя в неё, добавил:

– Пассажиры прошли таможню, зарегистрировались на рейс и сели в самолёт. Лайнер благополучно приземлился в Милане.

И контрольным в голову назвал день и время вылета.

– А... Красноярск? Он же той ночью улетел в Красноярск, – растерянно пробормотал Герман, вспомнив отчёт приставленного матушкой к Максу топтуна.

– Туда он точно не попал, – пожал плечами адвокат, – иначе не успел бы вернуться к рейсу в Милан.

Мейер мысленно выругался:

«Он не только полетел с Алёной вместе, он ещё и мать с собой потащил! Неужели у них всё по-настоящему и брак не фиктивный?» – вопрос в никуда, ответы знали лишь Алёна и Максимилиан.

«Идиот!» – уже в адрес незадачливого детектива, упустившего Вересова.

И следом – в адрес собственной матери: «Дура! Поручила ответственное дело какому-то халтурщику, а тот не убедился, что объект точно попал в самолёт, и отчитался, что проводил!»

Перед глазами пронеслись картины недавнего прошлого: высокий забор в «Раздорах», собственный палец, вдавивший кнопку звонка, кулак, бьющий по калитке, вопросы любопытной соседки, полиция, мокрая земля под щекой, холод металла на запястьях.

Получается, в то время, пока он ломился в чужой дом, Алёна с его сыном сидели в аэропорту и спокойно ждали посадки!

– Мы разминулись всего на два часа, – он усмехнулся. – Если бы я выехал раньше... Если бы детектив не доложил, что Вересов улетел в Красноярск...

Анатолий Петрович вздохнул и позволил себе одно уточнение:

– Герман Всеволодович, какие наши дальнейшие действия? Продолжать или поставить на паузу? Правда, у меня нет уверенности, что они вообще вернутся. Может статься, что новоиспечённая госпожа Вересова останется в Италии надолго, а то и навсегда.

– Они вернутся! – отрезал Герман.

– Почему вы так в этом уверены? – осторожно поинтересовался адвокат.

– Потому что в России осталась Зайцева, – Герман повернулся к нему. – Эта женщина Алёне дорога и, судя по всему, сыграла в этой истории не последнюю роль.

Он хмыкнул.

– Жаль, что я поздно об этом узнал – нельзя было снимать наблюдение! Но я-то думал, что она просто подрабатывала няней, а оказалось, что своих детей у Зайцевой нет, и она была Савве настоящей бабушкой. К сожалению, это выяснилось только вчера... В общем, я уверен, что Алёна её не бросит. И отец Вересова тоже никуда не уехал – он здесь, ведёт дела.

– Иск готов? – отрывисто произнёс Мейер, поднимаясь на ноги.

– Да.

– Тогда обеспечьте наблюдение за контактными лицами – Зайцева, Беловы, Вересов-старший, чтобы мы знали о каждой попытке наших туристов связаться с кем-нибудь из них. Разумеется, аккуратно, потому что у Вересовых есть своя служба безопасности. И ждём, когда птички вернутся в клетку.

Время шло, и с каждым днём оно всё больше напоминало затянувшуюся паузу перед чужим ходом.

Анатолий Петрович собрал всё, что можно было подготовить заранее: проект иска, ходатайство о запрете на вывоз ребёнка, копии свидетельств, выписки – аккуратная, подшитая стопка лежала в сейфе и ждала своего часа.

Герман пытался заниматься делами, но с того самого утра в «Раздорах» у него всё валилось из рук. Инвесторы звонили всё реже, а если и звонили, то голоса их звучали сухо и отстранённо, будто они уже приняли решение и теперь просто подбирали слова поприличнее. Один из партнёров, обычно словоохотливый и добродушный, на встрече долго молчал, потом отложил ручку и сказал: «Герман Всеволодович, вы бы сначала разобрались с нашими деньгами, а уже потом занимались семейными проблемами».

И вышел, не попрощавшись.

Герман сидел в опустевшем переговорном зале, смотрел на закрывшуюся за ним дверь и чувствовал опустошение.

В один из таких дней, в десятый раз перебирая прошедшие моменты, он вдруг вспомнил про «выходное пособие» - деньги за пять лет неплохого брака, которые он велел адвокату положить в ячейку камеры хранения вместе с документами Алёны.

Их было вполне достаточно, чтобы купить квартиру в Москве, правда, не в центре и не в сталинке. А если бы Алёна приобрела жильё в том же Светлогорске, то ей хватило бы и на квартиру, и на декрет...

Так каким чёртом она променяла город рядом со столицей, где проще с работой и больше возможностей, на убогий городишко в пяти часах от МКАД, влезла в ипотеку, считала копейки и работала на износ?

Он сидел и смотрел в стену, и в голове медленно, шестерёнка за шестерёнкой, проворачивались вопросы.

«Куда она их дела?!»

Он поднял трубку и набрал Анатолия Петровича.

– Приезжайте, – сказал коротко. – Есть разговор.

Адвокат появился к вечеру – с той же папкой, только теперь она казалась ещё толще. Сел напротив, сложил руки на коленях и приготовился слушать.

– Я хочу кое-что уточнить, – сказал Герман. – Помните, что я передал Алёне после развода? Вы должны были положить в ячейку её документы и карту.

Анатолий Петрович несколько секунд смотрел на него, потом осторожно заговорил:

– Герман Всеволодович... Вы разве не в курсе?

– Не в курсе чего?

Адвокат полез в папку, вытащил какой-то лист, посмотрел на него и снова отложил.

– Что карты в ячейке не было, – сказал он тихо.

– Как – не было?

– Я всё подготовил, как вы приказали, но потом ко мне приехала Вероника Станиславовна и сообщила, что насчёт денег вы передумали. И потребовала отдать карточку ей, а она передаст вам. Простите, я не подумал перезвонить – она же ваша мать и была так уверена и убедительна...

Герман смотрел на адвоката и не знал, как реагировать. С одной стороны, юрист облажался – он обязан был сначала уточнить! С другой стороны, они с матерью его сами приучили, что всегда действуют заодно. Не раз были моменты, когда один отменял приказы другого, и это никогда не становилось проблемой.

– Карта привязана к счёту. Счёт не именной – снять мог любой, у кого есть пластик и пин-код, – пробормотал Герман.

– Да.

– Хорошо, Анатолий Петрович, можете быть свободны.

Отпустив юриста, Мейер некоторое время сидел, бездумно глядя в стену. Потом резко вскочил и бросился на улицу.

Он на автопилоте гнал машину через вечерний город, и в голове у него стучало одно и то же слово, как молот по наковальне: забрала. Нет – украла предназначенные Алёне деньги! И та на самом деле оказалась на улице беременной и без средств к существованию...

Мать сидела в гостиной с книгой на коленях и, когда сын вошёл, подняла на него глаза.

– Где карта Алёны? – здороваться он не собирался.

– У меня, – ответила, мгновенно поняв, о чём идёт речь.

– Ты понимаешь, что ты натворила?

Вероника медленно и с достоинством поднялась из кресла:

– Не смей так со мной разговаривать! Я действовала в твоих интересах – сберегала средства, которые ты собирался спустить в унитаз. Алёна никогда не была тебя достойна и не заработала ни рубля из них.

Говоря это, мать подошла к секретеру, открыла ящик, достала небольшую кожаную папку и швырнула ему на стол. Папка раскрылась, и на столешницу выскользнула золотистая карта.

– Деньги там и лежат, я к ним даже не прикасалась, – голос её сорвался. – Всю свою жизнь я посвятила тебе. Когда умер твой отец, могла снова выйти замуж, и меня звали достойные мужчины! Но как же Герочка? Вдруг отчим его обидит? И я поставила на себе крест, лишь бы сыночку было хорошо! Много лет я о тебе забочусь, стараюсь помочь, прикрыть, поддержать, забыв о собственной жизни. И теперь ты смеешь меня в чём-то упрекать?!

– Если бы она тогда получила эти деньги, – очень тихо произнёс Герман, – то не уехала бы в Заозёрск. Купила бы жильё в Москве или в Светлогорске, и я бы узнал про сына гораздо раньше. А ещё она никогда бы не пересеклась с Вересовым, не вышла за него замуж и не украла бы моего ребёнка. Моего единственного ребёнка, мама! Сейчас они в Италии, и пока не вернутся – мне до Саввы не добраться. А когда вернутся, то предстоит тяжёлая борьба за отцовство, потому что Вересов уже успел записать мальчика на себя.

– Ты сошёл с ума, – прошептала Вероника. – Ты меня винишь? Меня? Это она тебе изменила, она, а не я!

– Она не изменяла, – отрезал Герман.

И уже тише повторил:

– Она не изменяла, мама. Я это знаю и, наверное, всегда это знал, просто мне было проще думать иначе, переложив вину на неё. А Алёна всегда мне в рот смотрела и никого больше не замечала!

Вероника стояла посреди гостиной, бледная, с трясущимися руками, и смотрела так, будто видела впервые.

– Я долго терпел твоё самоуправство, спускал на тормозах, когда ты в очередной раз грубо лезла в мою жизнь и навязывала своё мнение. Но на этот раз... Это была последняя капля.

Он поднял голову и припечатал:

– Ты мне больше не мать!

Вышел, не оглядываясь, и следующий день заблокировал все карты Вероники Станиславовны, оставив одну, куда перевёл сравнительно небольшую сумму. Затем прислал сообщение, что это ей на месяц, что будет пополнять каждое первое число и чтобы на большее она не рассчитывала и училась экономить.

И занёс её контакты в чёрный список.

А потом в его жизни наступила тишина.

Не мягкая и уютная, дарящая покой и умиротворение, а колючая и безысходная, после которой уже ничего хорошего не ждёшь.

Акционеры и финансовые партнёры уходили один за другим. Сначала самые осторожные – те, что звонили и вежливо интересовались «сроками и перспективами». За ними потянулись те, что прямо требовали выхода и вывода средств. А потом и вовсе началось то, чего Герман не мог ни остановить, ни объяснить: в клиниках снова появились проверки, и хотя он знал, что за ним нет никакой вины, каждая комиссия была как удар под дых.

Слухи ползли по городу быстрее, чем он успевал их опровергать. Откуда они это брали, он не понимал, но каждый раз, когда Мейер входил в ресторан или в приёмную партнёров, то чувствовал на себе быстрые, скользящие и жадно-брезгливые взгляды.

На него смотрели, как на прокажённого, как на человека, который внезапно перестал быть рукопожатым. Ему не хамили, нет. Просто отворачивались и вежливо, но твёрдо давали понять, что отныне он – нежеланный гость.

Он остался один, только мать продолжала третировать звонками. Он устал блокировать всё новые и новые номера и всерьёз подумывал сменить симки.

Со дня эпичного визита в Раздоры прошёл месяц. И однажды на экране сотового высветилось имя Анатолия Петровича.

Герман замер, не донеся чашки до рта, и его сердце сделало кульбит.

«Неужели? Неужели наконец-то хорошее?»

– Слушаю.

– Герман Всеволодович, есть новости. Но это не телефонный разговор. Вы готовы меня принять прямо сейчас? Вернее, минут через сорок – сорок пять.

– Да, конечно. Жду.

Короткие гудки.

Мейер отложил трубку и посмотрел на неё так, будто она могла что-то ещё сказать. Потом встал, прошёлся от стола к окну, от окна к столу и остановился, заставив себя сесть и выдохнуть.

«Всё плохое уже случилось, хуже быть нечему! Значит... Значит, адвокат везёт что-то хорошее!»

Сорок минут тянулись как четыре часа.

Адвокат появился с нечитаемым выражением лица, сел, положил перед собой папку и несколько секунд молчал, глядя на неё.

– Ну? – не выдержал Герман.

– Боюсь, у меня неважные новости, – глухо произнёс юрист. – Я узнал, что несколько дней назад ребёнок получил итальянское гражданство.

Пауза.

– Как это? – оторопел Мейер. – У него уже есть гражданство – российское! Он родился здесь, не у макаронников!

Адвокат вздохнул и медленно, с расстановкой, как объясняют непонятное детям, заговорил:

– Максимилиан Вересов, оказывается, имеет итальянское гражданство, поэтому-то женщине и мальчику так быстро выдали визы. Видимо, отец подал заявление о признании отцовства в итальянский аналог ЗАГСа, приложил к нему своё свидетельство о гражданстве Италии и российское свидетельство о рождении Саввы с заверенным переводом. Как только коммунальный служащий внёс запись в книги гражданского состояния, то по итальянскому закону, без всяких дополнительных прошений и ожиданий, мальчик автоматически стал гражданином страны.

Герман смотрел на него, и до него медленно, очень медленно доходило.

– И что это значит? Проблемы?

– Да. Очень большие. По статье сто шестьдесят второй Семейного кодекса установление и оспаривание отцовства определяется законом страны, гражданином которой является ребёнок. Савва – гражданин Италии. Российский суд заявление не примет.

– А итальянский?

– А итальянский рассмотрит, но с точки зрения интересов ребёнка, – адвокат помолчал. – У мальчика есть законный отец, который его воспитывает, содержит, дал ему своё имя. Мать Саввы замужем за этим отцом, ребёнок живёт в семье, в которой его любят. Ни один итальянский судья не станет разрушать семью и ломать ребёнку психику ради гипотетического биологического отца. Попробовать можно, конечно, но вы потеряете время, деньги, нервы, и ничего не добьётесь. Это заведомо бесперспективный процесс.

– То есть вы мне предлагаете смириться? – пробормотал Мейер.

– Я вам предлагаю посмотреть правде в глаза и принять взвешенное решение, – Анатолий Петрович закрыл папку, но не убрал её со стола. – К сожалению, предъявить права на ребёнка и выиграть процесс у вас не получится ни сейчас, ни потом, когда Вересовы вернутся в Россию. Мне жаль, но Савелий никогда не станет вашим сыном официально.

И через паузу, потому что Мейер побелел и откинулся на спинку кресла:

– Герман Всеволодович? Вам плохо?

– Нет, – тот поднял голову. – Всё в порядке. Спасибо, что приехали.

Он поднялся, проводил юриста до двери, вернулся в кабинет и сел в кресло.

И тогда – в тишине, в одиночестве, под тиканье часов – на него навалилось…

Он потерял мать. После того вечера они не разговаривали – и, наверное, уже не будут.

Он потерял жену. Алёна – теперь Вересова. И никогда к нему не вернётся.

Он потерял сына. Савва – Савелий Максимилианович Вересов, гражданин Италии, мальчик с чужим отчеством и чужой фамилией, который никогда не узнает, кто дал ему жизнь.

Он потерял репутацию. Слухи ползли по городу, обрастая подробностями. Откуда-то выползла информация, как он обошёлся с Алёной, как выставил из машины в одном халате, а потом развёлся, оставив без средств, жилья и работы. Сюда же припомнили злословие Вероники Станиславовны, её интриги и вечное «мы, Мейеры».

Всё это всплывало теперь, как грязь со дна, и он не мог ничего с этим поделать.

И он потерял бизнес. Инвесторы ушли, клиники работали вполсилы, три он уже продал, чтобы заткнуть дыры. А две оставшиеся дышали на ладан – ещё немного, и от «МедАльянса» останется одно название. Банкротство не просто стояло на пороге, оно уже стучало в дверь.

Всё, что он строил, всё, чем дорожил и считал своим по праву – рассыпалось в пыль и прах.

«Если бы я тогда не вызвал секретаршу, а та не явилась в одном пальто на голое тело, – думал он, глядя в тёмное окно. – Если бы не дурацкая идея проучить жену. Если бы мать ей не позвонила и Алёна не уехала тогда с концерта. Если бы деньги дошли до Алёны, или если бы Вересов не попал в ту аварию...»

Он перебирал эти «если» одно за другим, и каждое было как камешек, который он клал на чашу весов – только не на ту, что надо. Вторая чаша, где должна была лежать его вина, оставалась пустой.

Он так и не понял, что во всём, что с ним произошло, виноват сам.

Не Алёна, не секретарша, не мать, не Вересов – он, Герман Мейер. Который с чего-то решил, что имеет право на других женщин, а Алёна никуда не денется. Что она настолько от него зависит, что проглотит любое унижение. Что он может карать, лгать, подставлять, а мир стерпит и, может быть, даже поаплодирует.

Герман сидел в темноте, забыв включить свет, и смотрел на телефон. На экране было случайно сохранившееся фото: Алёна в лёгком платье, смеётся, смотрит в объектив, и рядом – он сам, молодой, самоуверенный, счастливый.

Он думал, что удалил все, а сегодня нашёл одно. И теперь не мог от него оторваться.

За окном шёл дождь, и где-то далеко, в другой стране спал мальчик, который никогда не будет носить его фамилию.

Камни падали и падали, пока пустая чаша не взлетела так высоко, что перевернулась и слетела вниз, расколовшись надвое...