Эпилог1

Офис у Германа был маленький, но свой – две комнаты на первом этаже старого здания в непрестижном районе, где за окнами целый день громыхали фуры и пахло соляркой. На стене висела карта маршрутов, истёртая в местах, где он чаще всего водил пальцем, на столе громоздились накладные, путевые листы и три немытых чашки, а в углу гудел древний кулер, который он собирался заменить, но постоянно не доходили руки.

Пять лет сделали с ним то, чего не смогли сделать ни авария, ни суды, ни даже банкротство. Он поседел, обрюзг, а у рта появилась жёсткая складка, которая бывает у людей, давно переставших ждать от жизни чего-то хорошего. Одевался он теперь просто – тёмный свитер, джинсы, добротные ботинки без всякого лоска. И только часы на запястье оставались прежними, дорогими, единственной ниточкой, тянувшейся в ту жизнь, где он был хозяином «МедАльянса».

Оставшиеся две клиники он продал, когда понял, что не вытянет. Не за бесценок, но и не за те деньги, какие предлагали за его бизнес в лучшие времена. На остаток после выплаты долгов Герман открыл логистическую компанию: несколько фур, склад в аренду, полтора десятка водителей и диспетчер. Дело было мелкое, суетливое, но доходное – хватало и на квартиру, и на жизнь без излишеств, и на то, чтобы не думать о завтрашнем дне.

Работа спасала.

Мейер вкалывал с утра до ночи, сам ездил на переговоры, сам разруливал срывы поставок и ругался с таможней, а к вечеру валился в кресло таким выжатым, что ни на что, кроме сна, сил уже не оставалось. Это было даже к лучшему: когда голова занята накладными и сроками, в ней не остаётся места для воспоминаний.

Вечер проходил по одинаковому сценарию: приходил домой, скидывал ботинки, разогревал в микроволновке то, что покупал по дороге и ел без аппетита, бездумно глядя в телевизор. Квартира была приличная, в хорошем доме, но какая-то пустая и необжитая, холодная и безликая.

Иногда звонила мать.

После того разговора они не помирились, а смирились. Пять лет назад он заблокировал её карты и занёс номер в чёрный список, но через полгода сам же позвонил первым: не от раскаяния, а потому что понял, что, кроме матери, у него никого не осталось.

Друзья рассосались вместе с деньгами, партнёры и знакомые перестали его узнавать сразу, как он перестал быть владельцем прибыльного бизнеса. Женщины… Женщины водились, но уже не того уровня, к которому он привык – попроще и внешне, и по запросам. Так, напряжение сбросить и выставить за дверь.

А мать была единственным родным человеком на свете, которому он не был безразличен. Отношения без тепла, где каждый считает другого виновником свалившихся на них несчастий, но не может окончательно захлопнуть дверь, потому что тогда останется совсем один.

– Как дела? – спрашивала Вероника.

– Нормально. У тебя?

– Тоже.

Дальше шли новости. Матушка жила теперь скромно, по ресторанам и курортам не ездила и развлекала себя, а заодно и сына, тем, что собирала светские слухи и сплетни: кто с кем развёлся, кто поднялся, кого вычеркнули. Она докладывала всё это ровным, чуть презрительным тоном, будто читала сводку погоды.

Герман слушал вполуха. Он не следил за той жизнью – вернее, убеждал себя, что не следит.

О Вересовых они почти не говорили, но оба потихоньку за ними подглядывали.

И в тот вечер мать не удержалась.

– А её больничка, между прочим, процветает, – выдала Вероника после рассказа о крестинах у Трубниковых. – Представляешь? Видимо, Вересов хорошо вливает, раз она до сих пор не разорилась. Ни за что не поверю, что какая-то медсестра может управлять таким бизнесом и не прогореть!

– Я не хочу это слушать, – отрезал Герман.

– Но я просто...

– Я. Не. Хочу.

Он отключился, отбросил телефон на диван и вспомнил, как через месяц после открытия поехал посмотреть на клинику бывшей жены. Не собирался, просто случайно оказался в том районе, а потом вдруг свернул не туда и через десять минут проехал мимо расписанного весёлыми красками здания. По инерции пролетел квартал, потом увидел свободное место, припарковался и зачем-то пешком отправился обратно. Будто обычный прохожий, которому нечего делать.

И вот она — вывеска «Алёнушка», детская клиника. Яркая, но не кричащая, словно старалась не напугать, а просто тихо напомнить: я тут.

Рядом с буквами – солнце с улыбкой, а под ним слоган, который он прочёл дважды, прежде чем до него дошло: «У нас не больно, и даже укол – это просто капелька силы».

Мимо него входили и выходили мамы с малышами на руках, бабушки с внуками за руку, молодые отцы с детскими рюкзачками. Герман отметил, что ни один ребёнок не упирался, не ревел, не цеплялся за мамкину юбку. Дети входили и выходили спокойно, будто это был не медицинский центр, а игровая комната. Взрослые улыбались, переговаривались, кто-то благодарил вышедшую следом сотрудницу, кто-то отчитывался по телефону о визите.

И ему вдруг стало тошно от себя и собственной жизни. И Герман поспешил уйти.

А через пару дней в супермаркете, у полки с крупами, услышал разговор. Женщина лет сорока катила тележку и, прижимая к уху сотовый, эмоционально с кем-то делилась:

– …и вот вчера мы туда пришли, я думала – всё, концерт, она у меня при виде врача в истерику впадает. А там… Представляешь, ни капли не испугалась! Доктора такие душевные, всё объясняют, показывают, игрушки какие-то, мультики в коридоре. Я сама не заметила, как мы всё прошли. Теперь только в «Алёнушку»!

Герман поставил корзинку на полку и вышел на улицу, так ничего и не купив.

Вернувшись из воспоминаний, он плеснул себе коньяку и сел в кресло. Сидел, цедил маленькими глотками, смотрел в тёмное окно и думал о том, как всё могло быть иначе.

Он – на обочине, в маленьком офисе с картой маршрутов и старым кулером. А бывшая жена мчит по жизни в премиальном внедорожнике – собственный, процветающий бизнес, обожающая её семья, сын…

Разве это справедливо? Ни разу! Ведь он… он не хотел, чтобы всё так повернулось! Он любил Алёну – по-своему, может быть, не совсем правильно, но любил! А она не стала его ждать – села в чужую машину, и сломала ему жизнь.

И тут снова зазвонил телефон.

Он покосился на экран – мать.

Не взял.

Телефон затих и через полминуты зазвонил снова. Герман смотрел на него и ждал, когда ей надоест. А в голове медленно ворочалось – вдруг ей плохо?

Да, матушка подложила ему свинью, да не одну, но… Но кроме неё у него никого нет.

И не выдержал:

- Чего ты трезвонишь?

– Мне только что звонила Татьяна, – затараторила Вероника. – Ты представляешь – Алёна родила! Сегодня из роддома забирали, Татьяна гово...

Он молча нажал отбой.

Потом залпом выпил всё, что было в бокале, налил ещё и выпил снова, не чувствуя ни вкуса, ни крепости.

Телефон опять зазвонил, но Герман даже не повернул головы. Мать упорно набирала, вызов шёл, потом прекращался, и она набирала снова. Наконец, ей надоело, и тогда он полез в интернет.

Пальцы плохо слушались, Мейер дважды промахивался по экрану, но с третьей попытки всё-таки ленту и почти сразу наткнулся на фото.

Крыльцо здания – у дверей женщины в белых халатах, над головами стоящих видно название роддома. Сияющий Максимилиан со свёртком на руках, рядом Алёна с цветами и улыбкой. Вокруг – люди с шариками, транспарантами и букетами.

Пробежавшись по радостным лицам – вся семейка Вересовых, Савва – Герман на минуту завис, разглядывая мальчика.

Как он вырос! И выглядит замечательно…

Проглотив вставший в горле комок, несостоявшийся отец скользнул взглядом по остальным встречающим, отрешённо отмечая знакомых.

«Надо же, какие люди пришли на выписку!»

Снова посмотрел на счастливые лица Алёны и Савелия, взвыл от раздирающей боли, швырнул телефон в стену и со стоном закрыл лицо руками.