Глава 18

Врач всё‑таки разрешает мне остаться с Максимом в палате на ночь.

Но какой ценой!

После долгих уговоров, настойчивых просьб и не менее упорного сопротивления самого Максима медик устало сдался, заявив, что мы можем делать все что хотим, лишь бы его не трогали.

Видно было, что доктор был уже на пределе.

Наверное, устал от этого неуступчивого, упрямого человека, который ни в какую не хочет признавать права доктора в отказе.

Как был упрямым, так и остался…

Ничего не изменилось.

Мою старую кровать приносят обратно и аккуратно устанавливают в палате, рядом с кроватью бывшего мужа, но не вплотную. Врачи строго настаивают на расстоянии.

Необходимо обеспечить полный доступ к пациенту со всех сторон. Это вопрос безопасности и удобства оказания помощи.

К нашему с доктором счастью, на это Максим согласился. Не сразу, но всеж.

Сон приходит урывками. Короткие, беспокойные дремы, из которых я выныриваю, словно из тёмной воды, чтобы вновь проверить состояние Максима. Почти не сплю. Каждое мгновение настороже, каждое движение под пристальным наблюдением. Время от времени его тело вздрагивает. То рука судорожно сжимается, то нога начинает нервно подрагивать. В такие моменты сердце замирает, и я спешу вызвать медсестру. Малейшее промедление кажется преступлением.

Это нормально после его операции, но все же стоит каждый раз сообщать врачам. Они фиксируют время, переодичность и завтра по этим результатам сделают прогноз относительно состояния и восстановления.

Разговор между мной и бывшим почти не происходит. Максим в основном дремлет, обессиленный от операции и лекарств. Я же молча сижу рядом, впитывая каждую черту его лица, каждую мелочь, которую раньше могла не замечать.

В тишине палаты слышно лишь приглушённое биение сердца, шум приборов и моё прерывистое дыхание.

Я знаю, что мне нельзя так на него смотреть, но ничего не могу с собой сделать. Переживаю и… и все же я скучала по нему все эти годы.

Утром, когда первые лучи рассвета пробиваются сквозь плотные шторы, я просыпаюсь после очередной дремы и обнаруживаю, что Максим уже не спит. Он лежит, слегка приподняв голову, и внимательно смотрит на меня. В его взгляде что-то, что заставляет сердце сжаться.

— Ты чего? — спрашиваю я, медленно приподнимаясь и проводя руками по лицу, пытаясь стряхнуть остатки сна. Зеваю, прикрывая рот ладонью, чувствуя, как усталость наливает тело тяжестью.

— Ты так мирно спала, — его голос звучит тихо, почти шёпотом, но в нём нежность, тоска, невысказанные слова.

— Задремала, — отвечаю я, снова зевая. Стараюсь улыбнуться, но улыбка получается вымученной. — Эстель и твоя мама должны скоро приехать. Писали ночью. Я поеду домой, когда они приедут.

Он молчит несколько секунд, словно собираясь с силами, а потом тихо произносит:

— Может, останешься? Со мной?

В его голосе звучит надежда. Хрупкая, как стекло, надежда. Но я знаю, что это невозможно.

Глубоко внутри всё сжимается от боли, но я твёрдо говорю:

— Прости, но нет. У меня семья, Максим. Муж… Дочь…

— Дочь… — повторяет, ухмыльнувшись. — Наша дочь, Олеся… Не его… Не твоего мужа. Моя дочь…

— Что? — тихо срывается с моих губ.

Он вспомнил?

Так быстро?

— Наша дочь, — повторяет Максим, и время словно замирает.

Воздух сгущается, становится тяжёлым, почти осязаемым. Каждое слово теперь как удар сердца, от которого перехватывает дыхание.

— Ты… — начинаю я, чувствуя, как внутри всё сжимается в ледяной комок. Голос дрожит, слова застревают в горле.

— Ага, — кивает он, и в его глазах мелькает боль вперемежку с легким счастьем. — Отрывками, — поясняет тихо, будто боясь спугнуть хрупкое мгновение.

— Максим… — шепчу я, резко поднимаясь на ноги.

Тело действует раньше разума.

Нужно уйти!

Сбежать!

Разорвать эту нить, которая тянет меня обратно в прошлое.

Мысль о том, что он может начать войну за мою девочку, пронзает насквозь, словно острый клинок. Она убивает. Буквально. Сердце обливается кровью, а в голове крутятся страшные картины: суды, споры, раздел жизни, в которой нет места для компромиссов.

Я не отдам ему Илю!

Ни за что!

И хоть он не смотрит на меня со злостью, хоть в его взгляде нет ни капли агрессии или желания причинить боль — мне страшно. Страшно до дрожи в коленях, до холодного пота на спине. Потому что за этим тихим голосом, за этими словами скрывается нечто, что может разрушить всё, что я построила за эти годы.

— Я не намерен забирать у тебя дочь, — произносит он вдруг, и его слова, как тёплое одеяло, на мгновение окутывают меня, снимая напряжение.

— Спасибо, — выдыхаю я, чувствуя, как плечи немного расслабляются. Но это облегчение длится лишь секунду.

— Я намерен забрать вас двоих, — добивает он одним лишь словом.

Его фраза врезается в сознание, как молния, разрывая все иллюзии спокойствия.

Стою, словно пригвождённая к месту, не в силах пошевелиться.

В ушах шумит, а перед глазами мелькают образы: Иля, муж, наша маленькая семья. Всё, что я так бережно выстраивала, всё, что даёт мне силы просыпаться каждое утро.

Зачем?

Зачем он хочет все это разрушить?

— Максим… — повторяю я, но голос звучит глухо, безнадёжно.

— Ты всё ещё любишь меня. Иначе бы не осталась. Иначе бы не согласилась на все эти игры, — говорит он, и в его тоне нет вызова. Только тихая уверенность, от которой становится ещё страшнее.

— Нет! — выкрикиваю я, и это единственное слово рвётся из самой глубины души, как крик раненого зверя. Оно звучит отчаянно, почти истерично, потому что где‑то внутри я знаю, что он прав. Прав настолько, что это пугает до безумия.

Я отступаю на шаг, потом ещё один, пока не упираюсь спиной в холодную стену. Мне нужно пространство, воздух, время, чтобы собраться, чтобы снова надеть броню, за которой я прячусь от него — и от самой себя.

— Но дочь с этим ненормальным я не оставлю! — голос Максима звучит жёстко, почти металлически, и от этой интонации по спине пробегает ледяной озноб. — Либо заберу вас двоих, либо одну лишь дочь. Тебе решать. Запрещать общаться я вам не буду!

Его слова повисают в воздухе, словно тяжёлые гири, готовые рухнуть на меня в любой момент.

Чувствую, как внутри всё сжимается в тугой узел, как дыхание становится прерывистым, а в горле встаёт горький комок.

— Максим, не надо! — мой голос дрожит, срывается, но я пытаюсь собраться, найти хоть каплю твёрдости. — Пожалуйста, не делай этого…

— Она моя дочь! — он резко встаёт с кровати, и в его глазах вспыхивает огонь, которого я не видела уже много лет. — И моя дочь должна жить со своим отцом!

Отступаю на шаг, словно пытаясь уйти от этих слов, от их разрушительной силы.

Нет, я не позволю Максиму разрушить идеальный мир моей дочери.

У нее уже есть отец!

Тот, кого она любит безоговорочно.

— А твоя невеста беременная? — вырывается у меня, как способ защиты.

— Разберусь! — отрезает он, и в этом коротком слове столько упрямой решимости, что мне становится страшно.

— Вот разберись, а потом лезь со своими «заберу»! — мой голос звучит громче, отчаяннее. Я чувствую, как слёзы подступают к глазам, но сдерживаю их, сжимаю кулаки так, что ногти впиваются в ладони. — В твою Санта‑Барбару я дочь тоже не отдам. Сейчас она, по крайней мере, в привычной и нормальной семье.

— В семье, где мама по первому зову бежит к другому папе! — его голос дрожит от гнева, от боли, от невысказанных обид. — Чудесная семья! А папочка бьёт морду другому.

— Ты тоже Андрею врезал! — выкрикиваю я, чувствуя, как внутри закипает ярость. — Ты тоже не святой!

— Я со всем разберусь! — повторяет он, словно заведённая пластинка.

— Разберись! — кричу я, и слёзы наконец прорываются, катятся по щекам, оставляя горячие следы. — Разберись, прежде чем ломать чужие жизни!

— Зачем ты вообще замуж за этого Андрея пошла? — его вопрос звучит раздраженно.

— А ты зачем другой ребёнка заделал? — отвечаю я его же тоном. И все же мой голос звучит холодно, отстранённо, хотя внутри всё горит, всё рвётся на части.

— По глупости! — выдыхает он, и в его взгляде появляется то ли раскаяние, то ли отчаяние.

— А я замуж по уму вышла! — говорю я, и эти слова звучат как защита, как броня, за которой я прячу свои страхи и ужасы своей жизни.

— Это как? — он смотрит на меня.

В его глазах растерянность, непонимание, словно он пытается разглядеть за этой маской настоящую меня, ту, которую он когда‑то знал.

Я молчу. Потому что не знаю, как объяснить.

Как рассказать, что «по уму» — это не про любовь, не про страсть, не про те безумные ночи, когда сердце бьётся в унисон с чужим. «По уму» — это про стабильность, про безопасность, про будущее для дочери, про крышу над головой и уверенность в завтрашнем дне. Это про то, как я научилась жить без него, как научилась дышать, когда он ушёл, оставив после себя лишь пустоту и осколки воспоминаний.

Но в глубине души я знаю, что это ложь. Ложь, которую я сама себе внушила, чтобы выжить. Потому что правда, она здесь, перед глазами. Правда в том, как дрожит его голос, как сжимаются кулаки, как в глазах мелькает то самое, знакомое до боли выражение то, что когда‑то заставило меня влюбиться в него без памяти.

И от этого осознания становится ещё страшнее. Потому что если я признаю правду — значит, придётся признать и то, что всё, что я построила за эти годы, может рассыпаться в прах от одного его взгляда.

Я медленно опускаюсь обратно на кровать, чувствуя, как ноги подкашиваются от нахлынувших воспоминаний. Сердце колотится где‑то в горле, а в груди разрастается тугая, болезненная пустота.

Нужно сказать.

Сейчас.

Пока ещё есть силы смотреть ему в глаза.

— Я не знаю, что ты помнишь… и что вспомнил , — начинаю я, и голос дрожит, словно натянутая до предела струна. — Но развелись мы не просто так. Помнишь, как всё закончилось? Ты обвинил меня в том, что я виновата в смерти Маши…

В палате повисает тяжёлая тишина. Даже дыхание кажется оглушительно громким. Я смотрю на его лицо, и вижу, как в глазах вспыхивает боль, которую он так долго прятал.

— Да… — тихо произносит он. — И ты подала на развод.

— Я ушла, — продолжаю я, и слова вырываются сами, будто давно ждали этого момента. — А знаешь, что самое страшное? Я думала, что ты меня остановишь. В тот день, когда я пришла к тебе в офис с документами… я стояла перед твоим кабинетом и дрожала, как ребёнок. Думала, что вот сейчас ты скажешь «нет», не подпишешь, обнимешь, скажешь, что это не считаешь меня виноватой в смерти твоей сестры…

Голос срывается. Я сжимаю пальцами край одеяла, чтобы не развалиться на части прямо здесь.

— Но мы опять ссорились, — шепчу я. — Опять кричали друг на друга, опять бросали в лицо самые жестокие слова…

— Да, — он закрывает глаза, словно пытаясь стереть то воспоминание. — На эмоциях я подписал. И потом… потом пожалел об этом. Каждый день.

— А я была в шоке, — говорю я, и слёзы наконец прорываются, катятся по щекам, оставляя горячие следы. — Я стояла там, смотрела на подпись… и не могла поверить. Плакала без конца. Чувствовала себя… просто ужасно. Как будто меня разорвали пополам и выбросили остатки.

Он резко поднимает голову, взгляд горит.

— Олесь, я не хотел развода. Честно. Я даже… даже старался тянуть. Эти баталии за имущество — думаешь, мне оно было нужно? Без тебя?

— Ты на заседания даже не приходил! — вырывается у меня.

— Чтобы их переносили, — признаётся он тихо. — Каждый раз надеялся, что ты передумаешь. Что позвонишь, скажешь: «Хватит, давай всё исправим». А ты… ты меня даже на порог не пускала.

Я замираю.

— Тянул? — переспрашиваю, не веря своим ушам.

— Ага, — он горько усмехается. — Думал, передумаешь. Сдашься. Что поймёшь, что без меня тебе тоже плохо. А ты… ты взяла и согласилась. Ушла, подписав отказ от всего. Глупая.

— Я просто хотела… — пытаюсь объяснить, но слова застревают в горле.

— На кой чёрт мне наша квартира, когда в ней нет тебя?! — вдруг выкрикивает он, и в этом голосе столько боли и отчаяния, что меня пронзает насквозь.

Я прячу лицо в ладонях, чувствуя, как мир рушится вокруг. Ошибки. Столько ошибок. Глупых, болезненных, необратимых.

И самое страшное — я чуть не потеряла из‑за этой ошибки дочь.

— Лесь, ты чего? — голос Максима дрожит от тревоги.

Он наклоняется ко мне, пытаясь заглянуть в глаза, но больничная кровать мешает. Он упирается в её край, но не отступает. Его пальцы осторожно касаются моей руки. Тёплое, живое прикосновение, от которого я вздрагиваю.

Медленно убираю ладони от лица. Щёки мокрые. Слёзы стекают по коже, оставляя холодные дорожки. В

ытираю их тыльной стороной ладони, стараясь сделать это незаметно, будто если скрою следы, то исчезнет и боль.

— Максим, — выдыхаю, и голос мой звучит хрипло, надломлено. — Я чуть не потеряла Ильяну…

Он бледнеет. В его глазах появляется паника, растерянность, страх.

— Угроза выкидыша? — шепчет он, сжимая мою руку крепче.

— Хуже… — мой голос едва слышен. Я делаю глубокий вдох, собираю остатки мужества и решительно оборачиваюсь к нему. — У меня не было ничего. Ни дома. Ни работы. Вообще ничего.

Слова вырываются, как из прорвавшейся плотины. Я не хочу их говорить. Они тяжёлые, липкие, пропитанные стыдом и горечью. Но теперь, когда начала, остановиться уже невозможно.

— Я ведь уволилась, помнишь? — напоминаю ему на случай, если этого он не помнит. Максим кивает, подтвержая, что помнит. — Ты тогда сказал: «Не работай. Найди себя. Ты заслуживаешь этого». Я поверила. Думала, всё будет хорошо. Но… — я сглатываю, чувствуя, как комок в горле становится всё больше. — Беременной на работу никто не брал. Пока живота не было — брали. А потом… потом уволили. И никуда больше не брали.

Молчу несколько секунд, собираясь с силами. Максим не перебивает. Он просто смотрит на меня, и в его взгляде смесь ужаса и непонимания.

— Жила с запасов, — коротко обозначаю. — Копила, экономила, считала каждую копейку. Когда начались роды, поехала в клинику. Рожала бесплатно. Не было денег на контракт. Ни на что не было денег… — я замолкаю, потому что эта часть моей жизни как открытая рана. Я даже Андрею про неё толком не рассказала. Только подруга знает всё. Именно она спасла меня тогда.

Максим молчит. Его пальцы всё ещё сжимают мою руку, но я чувствую, как дрожит его ладонь.

— И что?.. — наконец спрашивает он. Голос тихий, будто боится спугнуть правду.

— Главврач увидел моё состояние. Он… предложил мне отказаться от Ильяны. Якобы временно. Сказал, что это лучший выход. Потом верну ее. Что потом всё можно будет исправить. Что я смогу забрать её, когда встану на ноги… — я закрываю глаза, вспоминая тот день. Холодный кабинет. Безразличный взгляд. Бумажки, которые мне подсовывали подписать. — Я отказалась. Хоть и была сломана. Меня положили на сохранение. Потом ко мне прислали психолога. Главврач подсуетился. Он должен был со мной работать. Убеждать, что отдать Илю лучший вариант. Я не хотела отдавать ее. Клянусь, не хотела! Но к моменту родов… в общем…

— Ты хотела отдать нашу дочь? — его голос звучит глухо. Он смотрит на меня так, будто видит впервые.

Я молчу. Не могу выговорить это. Не могу произнести вслух. Но правда рвётся наружу, обжигает изнутри.

— Я её отдала… — еле слышно шепчу.

Тишина. Тяжёлая, давящая. Она заполняет палату, проникает в каждую щель, давит на грудь. Я чувствую, как слёзы снова катятся по щекам, но уже не пытаюсь их скрыть.

Максим…

Его рука скользит по моей, словно он не может больше касаться меня.

В его глазах — боль. Не гнев. Не ярость. А именно боль. Такая же, как у меня.

И от этого становится ещё хуже.

— Я её отдала… — повторяю чуть громче. Мой голос дрожит, слова даются с трудом, будто каждое острый осколок, который приходится выталкивать из себя. — Подписала документы. Всё подписала. Как в тумане. А потом… потом попросила попрощаться с дочерью. Мне принесли её… такую крошечную, тёплую… она даже не плакала — просто смотрела на меня своими огромными глазами, и я… я…

Я замолкаю, сжимая кулаки так, что ногти впиваются в ладони. Пытаюсь сдержать рыдания, но они рвутся наружу. Тяжёлые, надрывные, сотрясающие всё тело.

— Олеся… — Максим тянется ко мне, но я отворачиваюсь.

Не могу сейчас смотреть на него.

Не могу видеть в его глазах то, что вижу, что смесь жалости и ужаса.

— Не перебивай, — выдыхаю, с трудом собирая мысли. — В общем, со мной в палате лежала девушка. Ляйсан. Ты видел ее на собрании. Она… она заметила, что врачи слишком часто заходят ко мне. Что я всё время плачу. И однажды просто подошла, села рядом и спросила, что происходит… Я рассказала ей и…

Вспоминаю тот момент. Её прямой взгляд, твёрдый голос, ни капли сочувствия, только жёсткая правда:

— «Ты думаешь, они тебе помогут? Они просто хотят забрать твоего ребёнка. Ты понимаешь, что подписываешь? Это не „временно“. Это навсегда».

Я тогда не хотела её слушать. Закрывалась, огрызалась, говорила, что у меня нет выбора. Но она не отступала. Не отходила от меня ни на шаг, читала мне истории про других матерей, про то, как детей продают, про то, как потом никто ничего не может доказать…

— В общем… она промыла мне мозги обратно, — усмехаюсь горько. — Я не отдала им свою дочь. В последний момент отказалась подписывать окончательные бумаги. А Ляйсан… она предложила вместе воспитывать детей. Сказала: «Я буду работать, а ты присматривать за девочками. У меня небольшой бизнес, хватит на всех. Вместе будет легче и тебе и мне. Я тоже одна и только вместе мы справимся…». Ей тоже было сложно и страшно.

Голос срывается, но я продолжаю:

— Так мы и жили. В её доме. На деньги от её бизнеса. У меня тоже были подработки, то тут, то там, но в основном… в основном я просто была рядом с Иляной, Ляйсан и Иришкой. Занималась бытом, семьей и всячески старалась… Старалась не упасть в грязь в лицо…

Максим молчит. Его лицо — маска недоумения и боли. Он не знает, что сказать. Да и что тут можно сказать?

— Зачем они так сделали? — наконец выдавливает он. — Почему?

— Они продавали детей, — отвечаю тихо, но твёрдо. — Не только со мной такое провернули. Ляйсан тогда подняла такой шум… Она не просто кричала она действовала. Собрала доказательства, нашла других матерей, которые тоже чуть не подписали отказ. И… в общем, мне дочь оставили. Некоторые девчонки тоже одумались после скандала. Отказались от своих отказов.

Делаю паузу, вспоминая тот хаос. Крики, слёзы, полицейские, репортёры. И Ляйсан в центре всего этого — спокойная, собранная, будто знала, что делает.

— А недавно, когда Ляйсан уже встала на ноги, вышла замуж, укрепилась в связях… она разобралась с этой компашкой. Полностью. Устроила целое расследование, пока была в декрете. Сказала, что тогда не только медсестёр уволить должны были, но и главврача.

— Твоя подруга разобралась… — повторяет Максим, словно пытаясь уложить в голове всё, что услышал.

— Да, — киваю. — Она не остановилась. Довела до конца. Она очень упертая и целеустремленная.

— Твой муж знает? — спрашивает Максим, и в его голосе звучит что‑то вроде надежды.

— Нет. То есть… частично. Он знает, что я чуть не отказалась от Иляны. Знает, что Ляйсан помогла мне. Я долго боялась ему об этом рассказать. Боялась, что он осудит меня и это все испортит. Что скажет: «Как ты могла?» Но… когда я наконец решилась, он просто обнял меня. Крепко-крепко. И сказал: «Ты молодец. Ты вовремя одумалась». Злился правда на медиков долго. С Ляйсан это обсуждал долго… Но на меня не злился… Думаю мы оба понимаем, что от меня ничего не зависило. Они просто нашли уязвимость во мне и с помощью психолога давили.

Слёзы снова текут по щекам, но на этот раз они легче. Не жгучие, а тёплые, очищающие.

— Я думала, что одна, — шепчу дальше. — Что никто меня не поймёт. Но оказалось… оказалось, что рядом всегда были люди, которые готовы помочь. Даже когда я сама не верила, что заслуживаю помощи.

— А мне? Мне не боялась рассказать? — его голос дрожит, словно натянутая до предела струна, готовая лопнуть.

Я замираю. Слова впиваются в сердце острыми осколками. Медленно поворачиваюсь, будто каждое движение отнимает последние силы. Наши взгляды встречаются, и в этой короткой секунде я вижу всё. Его боль, надежду, отчаяние… и собственную нерешительность, которую так долго прятала.

— Нет, — качаю головой, чувствуя, как дрожат губы. — Хотела рассказать. Правда хотела… — делаю паузу, с трудом подбирая слова. — Хотела, чтобы ты понял, что мы с тобой натворили.

Фраза срывается с языка резче, чем я планировала.

В воздухе повисает тяжёлая тишина. Я резко встаю. Ноги подкашиваются, но я заставляю себя идти. Каждый шаг отдаётся глухим эхом в пустой груди.

Сглатываю горький ком в горле и направляюсь к двери. В висках стучит.

Уходи. Не оглядывайся.

— Олесь? — его оклик пронзает насквозь, заставляет замереть на полпути.

— Что? — оборачиваюсь, но взгляд упрямо держу опущенным. Если посмотрю в его глаза — всё рухнет. Знаю это наверняка.

— Я всё ещё люблю тебя, — режет словами мое скреено сердце, которое еще пару лет назад было горой осколков. — Давай попробуем всё исправить.

Его слова повисают между нами, как хрупкий мостик над бездной. Где‑то внутри что‑то отчаянно тянется к этому мостику, хочет ухватиться, поверить… Но разум уже всё решил.

— Нечего исправлять, Максим, — голос звучит твёрже, чем я ожидала. — Мы на двух разных островах сейчас. Мост между нами не построить.

Тишина. Только шум крови в ушах.

— Но можно поселиться на другом общем островке, — он протягивает мне руку. В этом движении вся его надежда, вся невысказанная мольба.

Я смотрю на его ладонь. На секунду представляю, как вцепляюсь в неё, прижимаюсь к нему, забываю обо всём… Но тут же поднимаю глаза и тихо, почти шёпотом, произношу:

— Можно. Но мне хорошо на моём острове.

Разворачиваюсь и выхожу за дверь. Шаги звучат глухо, будто сквозь толщу воды. В коридоре полумрак, стены словно сужаются, давят на меня.

По пути замечаю Эстель с мамой Максима. Они оживлённо беседуют, смеются. На мгновение останавливаюсь, смотрю на них — чужие люди, чужой мир. Их лёгкость, их беззаботность режут глаза. Сейчас у меня нет сил говорить ни с ними, ни с кем‑либо ещё.

Ухожу в сторону, сворачиваю в пустой коридор. Здесь тише. Прислоняюсь к холодной стене, закрываю глаза. Дыхание сбивается, в груди клубок противоречий.

Пытаюсь справиться с тем, что узнала от Максима.

Мы упрямцы. Упрямые, слепые, эгоистичные. Мы чуть не потеряли всё. Себя, друг друга, шанс на счастье. И теперь, когда кажется, что пути назад нет, я понимаю: спасения тоже нет.

Но в этом странном, горьком осознании есть что‑то освобождающее.

Мы начали новую жизнь. Не ту, которую планировали. Не ту, о которой мечтали. Но она — наша и… она больше не связана. И, возможно, это единственный путь вперёд.

Где‑то вдали раздаётся смех Эстель. Я делаю глубокий вдох, вытираю невольные слёзы и иду дальше. Вперёд. На свой остров.

К своей семье.