Глава 21

Марина смотрит в упор с загадочной ухмылкой. Ну и, стерва! Неужели ничего не боится? Избалованная выдра! Знает, что папаша в любой ситуации выручит, иначе не позволил бы прийти на встречу с Танакой.

Красотка, наглядевшись на меня вдоволь, демонстративно поворачивается к японцам и расплывается в обворожительной улыбке.

— Расскажите о вашей фирме? — просит она по-английски, старательно игнорируя меня.

Танака вынужден отвечать ей на том же языке. У меня неожиданно освобождается пара минут, которые мозг тут же заполняет мыслями о сегодняшнем дне.

Странное поведение Марины и ее слова кажутся мне не случайными. Неужели вор на мотоцикле — это ее рук дело? Но она же не дура. Должна понимать, что такое событие останется нераскрытым при условии, если закончится успешно. А оно провалилось. Вор не ожидал, что Марк кинется его ловить. Не думаю, что преступник возьмёт полностью вину на себя. Зачем ему срок?

Да и что за цель преследует Марина? Она же не знает, какие у нас с Вишневским были раньше отношения. Или, как собака, издалека нюхом чует угрозу вот и подстраховывается? Но это глупо. Нужно быть больной на всю голову, чтобы рисковать абсолютно всем по такой надуманной причине.

Я исподтишка разглядываю красотку. Она щебечет, словно птичка, и никакая туча не омрачает ее лицо. Марина — или мажорка, полностью уверенная в своих силах, или человек, живущий с незамутненной совестью.

«И куда все-таки пропал Марк?» — появляется в голове вопрос. Должен сейчас первым развлекать гостей, чтобы другим способом компенсировать провал презентации, а его нет.

— Странно! — слышу тихий голос Вишневского, обращённый к Грину. — Марк давно ушёл из полиции, не закончив допрос.

— Думаешь, что-то случилось?

— Не знаю. Следователь тоже не понимает.

Отец Марка явно встревожен. Что ж, вот так и проявляются дефекты воспитания. Хороший сын предупредил бы родителя, что задерживается.

— А как вы относитесь к мести? — вдруг громко спрашивает Марина, причём смотрит на меня ледяным взглядом.

— Говорят, месть — это блюдо холодное, — отвечает Ян Грин.

Я настораживаюсь. Мне не нравится, какой оборот принимает разговор.

— Это избитое выражение, — перевожу я японцам и спрашиваю: — Вам нравится русская кухня?

Нужно увести разговор в сторону от опасной темы. Но Танака заинтересован.

— А почему вы задали этот вопрос, Марина-чан?

Приходится переводить его слова.

— С Марком Ивановичем в Сочи происходят странные вещи, словно кто-то решил свести с ним счёты, — лицо красотки передергивается брезгливой гримасой.

Я замираю, не знаю, как реагировать на заявление. Вот идиотка! Совсем мозгов нет, не место и не время для такого разговора.

Но собеседники неожиданно оживляются.

— Господин Танака, не придавайте значения женской болтовне, — вздрагивает Вишневский и разливает алкоголь по стопкам. — Это наши внутренние дела. Давайте выпьем за успех нашего предприятия.

— Хорошо, — улыбается Танака, по-русски чокается, опрокидывает спиртное в рот и вздрагивает всем телом.

— А закусить нужно соленым огурцом, — Ян Грин подкладывает корнишон на тарелку японцу.

На несколько минут все отвлекаются и начинают обсуждать достоинства русской кухни.

Не отстает от мужчин и Марина. И хотя отец раз за разом отбирает у нее бокал с вином, она все равно умудряется сделать несколько глотков. У меня же от напряжения желудок сворачивается в трубочку: не могу проглотить ни кусочка, только пью воду, потому что в горле сохнет.

Я выдыхаю: опасный момент растворяется в воздухе.

А зря.

— Но на вопрос Марины-чан я отвечу, — вдруг Танака возвращается к разговору. — У нас бытует восточная мудрость: «Если кто-то причинил вам вред, не пытайтесь отомстить. Сядьте на берег реки и подождите, пока течение пронесёт мимо вас труп врага».

— О, как интересно! — удивляется Грин. — Но так может пройти целая жизнь!

— Человек, жаждущий мести, обязательно дождётся.

— Да-да! Это как закон бумеранга, — поддерживает разговор Вишневский. — Только наукой этот эффект не доказан, он может сбыться, а может и нет.

— Вот потому терпения хватает не у всех, — гнёт свою линию Марина. — Думаю, Марк и попал под раздачу.

С трудом подавляю желание пнуть ее под столом ногой. Мы только что втроем попытались сгладить бестактный вопрос этой стервозы, а она все не угомонится.

— А что же все-таки случилось с Марком?

Я перевожу каждое слово осторожно и все равно чувствую, что иду по канатному мосту над пропастью. Деревянные дощечки трещат под ногами, старые тросы, натянутые вместо перил, скользкие от множества потных рук. Неосторожный шаг — и ты лежишь на камнях далеко внизу. Конечно, для японцев я всего лишь сотрудница фирмы, но Марина, эта змея подколодная, не отрывает взгляда от меня, так и ловит момент, когда я оступлюсь.

— Сначала в этом ресторане на нас напала какая-то девица. Испортила такой романтический вечер!

— Романтические вечера ещё будут, — поправляет Марину отец и смотрит на неё взглядом, в котором так и читается: «Заткнись, дура!»

— Но не такой! Марк хотел мне предложение сделать.

Ого! На меня словно ушат ледяной воды выливают. Даже отшатываюсь от края стола. Удивлены и родители. Так, я помолвку мажору сломала? Вот это номер! Только не выглядел он влюблённым мальчишкой. От Марины быстро избавился и меня в бунгало потащил. Я даже язык себе прикусываю, чтобы не проболтаться, а так хочется эту красотку поставить на место.

— О, Марина-чан! Поздравляю с помолвкой, — поднимает стопку с водкой Танака.

Я встревоженно смотрю на босса. Его щеки заливает румянец, глаза блестят, идеально повязанный галстук съехал немного в сторону. Другие японцы выглядят не лучше. Кажется, не привыкшие к крепким напиткам японские организмы решили показать хозяевам кукиш.

— Помолвка не состоялась, увы, — Марина прижимает к уголкам глаз салфетку, словно промокает невидимые слёзы. — Моего любимого избили, облили вином с ног до головы и захотели пристрелить.

Я чуть не ахаю. Вот это артистка! Может, и правда, оставить СВ в покое, подождать на берегу реки? Марина и будет для мажора лучшей местью.

— Пристрелить? За что? — Вишневский кидает на стол нож, но не рассчитывает силу, и мы вздрагиваем от стука. — Куда смотрит охрана?

— Ну, ты даёшь! — вырывается у меня. — Какой пистолет? Господин Вишневский, не волнуйтесь. Я была свидетелем того случая. Скандалистка держала в руках баллончик с лаком.

— Хочешь сказать, что я вру? — теперь выпрямляется Марина.

— Ну, что вы! — мой голос звучит ласково, словно я разговариваю с безумной. Это ещё больше злит мажорку. Она покрывается красными пятнами. Даже на шее расцветают алые розы и пионы. Но меня уже несёт на волне справедливости. — Вы просто не видели, потому что убежали.

— Я… я…, — захлебывается от возмущения Марина.

Подвыпившие японцы уже ничего не понимают, смотрят то на меня, то на Марину, то на хозяина вечера, который мрачнеет лицом и переглядывается с Грином. Кажется, оба босса и их партнеры в шоке.

— Господин Танака, вас проводить в номер? — спрашиваю я.

— Что вы, Вики-чан! Вы русские такие интересные! О чем вы спорите с Мариной-чан?

Я рассказываю, почему бы и нет? Марина сама показала себя полной дурой.

— Но это ещё не все! — пытается оставить последнее слово за собой блондинка. — Потом кто-то поджег бунгало Марка, а утром испортил его машину.

— И правда, похоже на цепочку спланированных неприятностей, — соглашается Танака.

— Вот видите! — Марина кладёт пальчики, украшенные идеальным французским маникюром на руку Танаки. — А потом ещё и провал презентации.

Теперь в шоке пребываю я. В Японии не приняты телесные контакты, жители ценят и берегут личное пространство. Прикосновения допустимы только в очень тесном кругу, среди близких людей. С остальными — это признак хамства.

Я резко встаю из-за стола и задеваю край бедром. Все смотрят на меня.

— Не хочешь попудрить носик? — спрашиваю Марину и толкаю ее под столом ногой.

— Не пойду! — упрямо поджимает губы она, но пальцы с руки Танаки убирает.

— Ты планируешь окончательно развалить контракт? — спрашиваю и ехидно добавляю: — Получается, это ты мстишь Марку?

— Что? А что я сделала?

— Когда мы выйдем, я объясню. Господин Вишневский, я могу оставить гостей на вас?

— Да, Виктория, идите. И… вы могли бы проводить Марину к номеру?

Ну, это уже дудки! Я общаться с ней не собираюсь.

— Пап, не волнуйся, я провожу.

Мы дружно поворачиваемся на голос: у колонны стоит Марк.

Бедное мое сердце! Сегодня колотится учащенно, будто хочет отработать за всю оставшуюся жизнь. Целый день Вишневский крутится рядом и кажется мне лакмусовой бумажкой, которая проверяет мои чувства и эмоции. Утром эта бумажка горела синим цветом праведной мести, а сейчас на ней уже появились розовые всполохи сожаления о зря потраченных годах.

Выглядит Марк ужасно: футболка грязная, на джинсах какие-то пятна, кисти рук — белые культяшки, замотанные до кончиков пальцев бинтами. Такое впечатление, что он не в полицию ходил, а сражался с городскими хулиганами.

— О боже! Что случилось? — бросается к нему на шею Марина, но Марк ее отстраняет.

— Потом расскажу.

Он неловко берет подругу за локоть и буквально тащит ее за собой. Я провожаю их до лестницы, наблюдаю, как они спускаются по ступенькам и исчезают за поворотом. По лицу Марка видно, как ему больно. Он морщится, кривит губы, но не снимает ладонь с локтя Марины.

Я чувствую, как жалость сжимает мое сердце. Тут же трясу головой. Никакого сочувствия! Ни за что! Ни за какие коврижки! Я не пущу больше этого человека в свою жизнь, каким бы жалким он ни казался.

— Вероника, — окликает меня отец Марка. — Что-то случилось?

— Пока не знаю, — пожимаю плечами я и возвращаюсь к столу, — он ничего не сказал.

— Интересные вы, русские люди, — продолжает свою мысль Танаки. — Такие импульсивные и горячие!

— Мы всякие бываем, — улыбаюсь я, и напряжение вдруг сваливается с плеч.

— Согласен. Вы, Вики-чан, ни разу не потеряли самообладания.

«Правда?» — хочется спросить мне, но я молчу. Знал бы, дорогой босс, каких усилий мне требуется, чтобы говорить спокойно и улыбаться.

Но беседа больше не клеится. Вишневский и Грин поглядывают в сторону лестницы, Танака задумчиво крутит стопку, один из его партнеров то и дело закрывает уставшие веки. Пора на покой.

— Господин Танака, я провожу вас в номер.

— Да, Вики-чан. Завтра трудный день.

Почему? Я настораживаюсь.

— Вас зарегистрировать на утренний рейс? — спрашиваю осторожно.

— Нет. Останемся до вечера. Завтра проведем еще одно совещание по поводу рекламы. Мы так решили с господином Вишневским.

Что за черт? Я хлопаю глазами. Боссы, видите ли, договорились! А в известность поставить сотрудника нельзя? От мысли, что еще один день придется провести рядом с Марком, мне становится дурно.

— Но… Марк Иванович… ранен. Он не сможет за ночь придумать новый концепт рекламы.

— Это и не нужно, — говорит Вишневский. — Я уже дал поручение своей команде.

— Э-э-э…

Я просто не знаю, что ответить на такое заявление, потому что настроена была на отъезд.

— Виктория, совещание мы наметили на десять утра.

— Хорошо.

Танаки и его партнеры расходятся по номерам, я тоже иду к себе, еле переставляя ноги от усталости. Но, как бы плохо мне ни было, все равно оглядываюсь: не хочу, чтобы Марк узнал, где я остановилась.

Алиса встречает зевотой.

— Я уже спать легла, — бормочет она, закрывая рот ладошкой. — Прости. Не дождалась. Ну, все, летим домой?

— Придется остаться еще на один день, боссы решили провести завтра совещание.

— О боже!

— Алиса, если хочешь, я зарегистрирую тебя на утренний рейс. Спасибо за помощь. Мне неловко, что ты сидишь безвылазно в номере.

— Да, ладно тебе! Вместе начали, вместе и завершать будем, — оживляется она. — Какие планы на завтра? Нет, еще впереди целая ночь. Может, устроим Марку Армагеддон? А если…

И вот передо мной уже стоит не сонная Алиса в шортиках и майке, а древняя воительница. Глаза горят, пальцы сжимаются в кулаки, ноги приплясывают от нетерпения.

— Алиса, а если мы бросим свою идею? Ну, его, этого Марка. Пусть живет! Столько сил у меня отнимает эта месть. Не хочу больше.

— А я согласна. Плюнь на него и живи дальше, — Алиса обнимает меня за плечи. — Но напоследок давай накажем Вишню.

Я отрицательно качаю головой и иду в душ. Но подруга не успокаивается. Ее возбуждение незаметно передается и мне.

— Знаешь…

Я рассказываю о ситуации в ресторане. Растерзанный неудачами Марк стоит перед глазами и держит перевязанными руками Марину. Алиса хохочет.

— Ну, и дурища! Как жалко, что я своими глазами ее не видела, вот бы постебалась! Мозгов у этой мажорки совсем нет! Хотя… в качестве компенсации за всё зло, что Вишня причинил тебе, взять Марину в жены — в самый раз! Лет за пять поседеет, полысеет, возненавидит всех вокруг. А потом импотенция, банкротство и в гробик… А мы на его могилке кан-кан спляшем.

— Ну, ты даешь, Алиса! Кровожадная, ух!

— А что? Рядом с Мариной у Марка только такая перспектива. И будет он ночами вспоминать рыжее чудо с пушистыми волосами и плакать в подушку.

— Ложись спать уже! — смеюсь я. — Завтра опять тяжелый день.

— Нам бы день простоять, да ночь продержаться. Вперед, Девочка-Припевочка! А я пойду, проветрюсь. Настроение такое.

— Алиса, не высовывайся. Потерпи еще денек.

— Не бузи! Я же мастер маскировки. Хоть ночью в баре посижу, развеюсь.

Подруга надевает на себя черные джинсы с дырками на коленях и такого же цвета футболку без рукавов. На шею вешает кучу цепей с крестами и черепами, ловко приклеивает на обнаженное плечо тату с изображением змеи, обнимающей куст роз. Черными точками нарисованы полукружия над бровями, на одной ноздре блестит камень, в другой торчит кольцо, в ушах — массивные серьги из черненого серебра.

Образ завершают синие пряди, которые смотрят вверх, как пики, и грубая черная подводка глаз. То ли панк, то ли фрик, то ли байкер — поди разберись.

— О боже! И когда ты успела?

— Еще днем тренировалась, — хохочет Алиса и делает мне пальцами характерный жест: — Адьез, ми чика! (Пока, моя девочка — исп.)

Я отмахиваюсь. Засыпаю сразу: только кладу голову на подушку и тут же проваливаюсь в благословенный сон. Утро вечера мудренее. Посмотрим.

Будит меня шум. Спросонья не понимаю, откуда доносится звон посуды, голоса, скрип. Поднимаю голову: на соседней кровати пусто. Быстрый взгляд на экран телефона: половина пятого.

Где Алиса? «Что-то случилось!» — пронизывает меня дрожь. Вскакиваю, бегу к двери и замираю с поднятой ногой.

— Слушай, не капризничай! — доносится голос Вадима.

— Вали отсюда! — это уже Алиса и, кажется, пьяная. Только тогда она становится развязной оторвой. Обычно моя подруга очень милая девушка.

— Чего ломаешься? Не строй из себя целку!

— А я и не строю. Ногу убери, а то прищемлю.

— Мы можем посидеть у тебя в номере.

Опять доносится звон стекла. Я выглядываю в щель: Алиса закрывает проход, а ее пытается оттеснить Вадим. Оба крепко подшофе. Друг Марка держит в руках бутылку и бокалы. Они-то и звенят, сталкиваясь.

Я накидываю на голову одеяло, чтобы приглушить звук, и кричу:

— Алиса, противная девчонка! Ты где шлялась?!

Сопровождаю свои слова грохотом стула.

— А это кто? — спрашивает Вадим.

— Ой, мама проснулась! Убегай!

— Мама? Ты отдыхаешь с мамой? — кажется, он растерян. — Зови и маму. Вместе выпьем.

Ну, этот пассаж стерпеть невозможно. Я вылетаю из спальни, укутанная с головой одеялом, и размахиваю длинной ручкой сумочки.

— А ну, марш отсюда! Поганец!

Первый удар достается Алисе. Легкий. А во второй я вкладываю всю силу, сколько есть. Длинную ручку закручиваю наподобие лассо, которым отлавливают животных, и опускаю ее прямо на плечи Вадима. Он яростно вскрикивает, отпрыгивает в коридор, Алиса мгновенно захлопывает дверь и закрывает на ключ.

— Дуры! Идиотки! — кричит Вадим.

— А за оскорбления я сейчас вызову охрану. Вали, тебе сказали! — кричу я, а потом поворачиваюсь к Алисе. — Тебе тоже отвесить, чтобы по барам болтаться не хотелось по ночам.

— Не ругайся, мамочка, — Алиса крепко обнимает меня. — Спать хочу. Зато узнала столько интересного, закачаешься!

— Что узнала? — сердце тревожно бьется: ни днем, ни ночью нет покоя.

— Завтра расскажу. А сейчас спать! Спатеньки! В койку!

Подруга сбрасывает куртку и падает плашмя на свою кровать, не раздеваясь. Я стягиваю с нее кроссовки, джинсы, накрываю одеялом и столбенею…