Глава 29

Удивительно, но наша первая встреча в Иркутске проходит вполне сносно. Вера не убегает от меня, не закатывает истерику, просто поросит держаться подальше.

Я и держался сколько мог, целую неделю. Внушал себе, что главная задача сейчас не спугнуть строптивую девушку. Ее идея с рекламой и правда была хороша, поэтому разработка проекта шла полным ходом.

Но… Как всегда судьба подбрасывает это проклятое «но»!

Не знаю, случайно или назло мне, но Вера находит в офисе друга. В моей душе вскипает котёл чёрной смолы, которая бурлит и норовит выплеснуться наружу. Но я держусь. Мужественно. Помню, к чему привела моя вспыльчивость на пляже, не хочу повторения такой же ситуации.

Дьявол!

Я приподнимаю полоску жалюзи и оглядываю офисное помещение. Веры за столом нет. Перевожу взгляд вбок, и смола выплескивается из котла мощным потоком. О подобном состоянии в народе говорят: «Моча в голову ударила».

Короче, я срываюсь и показываю себя всему филиалу полным дураком. Вылетаю из кабинета, растаскиваю Веру и Андрея, которые, как голубки, сидели хохолок к хохолку и что-то разглядывали на экране. Потом поступаю ещё глупее: ругаю великолепно сделанную работу, мне одного взгляда хватило, чтобы это понять, а когда понимаю, что не прав, на глазах у всех целую Верину руку.

Идиот! Мой взрывной характер не лечится.

Остаток дня медленно довариваюсь у себя в кабинете. Нужно что-то делать. Дальше наше противостояние продолжаться не может. Я чувствую, что схожу с ума от ревности. Никогда не думал, что испытаю то безумное чувство, когда хочется кого-нибудь растерзать, и на тебе!

Ещё и Вадим, как назло, задерживается в Москве, передаёт дела. Прилетает только завтра. Не с кем поделиться возмущением и эмоциями.

Идея — позвать Веру в ресторан и поговорить без посторонних, приходит в голову неожиданно и уже через минуту кажется единственно правильной. Нужна непринужденная атмосфера. Приглушённый свет, живая музыка, звон бокалов создадут нужное настроение. Вера должна оттаять и наконец принять мои извинения.

Но поужинать мы не успеваем: то, что должно было стать романтическим вечером, превращается в очередную пикировку обидными репликами.

Я смотрю и не узнаю мою Веру. Помню ее смешливой рыжеволосой девчонкой с ямочками на щеках. Как мне нравилось целовать веснушки на ее носу, а потом втягивать пухлые губы и смаковать, словно ягодки. Они и по вкусу напоминали клубнику со сливками.

Непередаваемое ощущение.

А сейчас напротив меня сидела уверенная в себе женщина, твёрдо знающая, чего хочет добиться в жизни. И горько было осознавать, что мне в ее сердце уже нет места. Я даже напиться не могу: Вера тогда вообще презирать меня будет.

Сказав последние обидные слова, она убегает. Я на мгновение теряюсь, не знаю, как поступить: спустить разговор на тормозах и выбрать более удачный момент или расставить все точки над «и» здесь и сейчас.

Обдумывать некогда. Она сейчас уйдёт.

И тут я срываюсь. В моих руках остался последний аргумент — признание. Я до боли в сердце хочу получить прощение у этой великолепной девушки. С момента нашей последней встречи в Сочи я перестал видеть других женщин. Нет их. Не существует. Серая масса на одно лицо.

Я застаю Веру врасплох и прижимаю к себе. Она по-прежнему пахнет клубникой со сливками, а ее сердце бьется часто-часто. А ещё она дрожит в моих руках. Наш разговор и ей даётся нелегко.

— Ты мне нравишься! — шепчу ей прямо в шею, и чувствую, что мои слова идут сейчас из глубины сердца.

Но Вера вырывается и ускользает. Я выбегаю следом, но вижу только габаритные огни такси, выезжающего со стоянки у ресторана.

— Молодой человек, — незаметно сзади подкрадывается официант.

Я смотрю на него и не понимаю, что это человек от меня хочет получить. Все чувства перемешались, перепутались в клубок, а тут еще и чужак лезет.

— Чего тебе?

— А за ужин кто расплачиваться будет?

— За ужин? — осмысливаю его слова. — Мужик, есть что покрепче той бодяги?

Машу рукой в сторону стола.

— Конечно! Виски, коньяк пятилетней выдержки, водочка. Что принести?

— Тащи водку. И побольше!

В этот вечер я напиваюсь в зюзю. Вот просто опрокидываю одну рюмку за другой, не закусывая, и чувствую, как алкоголь горячей лавой растекается по венам, а в голове пусто: нет ни мыслей, ни идей, только дятел опять долбит в висок: «Вера не простит! Вера не простит!»

— Господин… господин…

Меня кто-то трясёт за плечо.

— У?

— Вставайте. Ресторан закрывается.

— У…

Я пытаюсь открыть глаза, но все плывет передо мной и растворяется в тумане.

— Эй, парень? Тебе пора! Ты где живешь?

— Там?

— Это где?

С трудом показываю пальцем в потолок и с грохотом падаю.

Темнота и покой. Покой и темнота. Лишь мелькают какие-то тени, или это я машу руками, а в голове гул, и рев, и грохот.

Просыпаюсь неожиданно, поворачиваю голову и вскрикиваю от дикой боли, ржавым гвоздем проткнувшей виски.

— О Боже! Пить! — невольно вырывается стон.

— Очнулся, алкаш? — откуда-то раздаётся знакомый голос. Вадик.

Открываю глаза, луч света проникает сквозь ресницы и отзывается новым приступом боли. Из желудка поднимается тошнота.

— Плохо. Не могу…

Я сползаю с кровати. Откуда здесь кровать, и как я на ней оказался, представления не имею. На четвереньках кружусь на месте, а в желудке начинается восстание.

— Ну, ты, Вишня, даёшь!

— Вадик, помоги… тошнит…

Так, здесь ещё и Вадим. Но он в Москве. Я завтра должен был его встречать.

Черт! Как плохо!

Вадим помог мне добраться до туалета, и я завис в заведении на неопределенное время, пока мой организм, отравленный зельем, не выплеснул всю гадость. Только после этого я начинаю воспринимать действительность.

Сознание проясняется. Сквозь выступившие слезы вижу, что сижу на кафельном полу в туалете в одних боксерах и дрожу от холода. Дотягиваюсь до полотенца, обматываю плечи и прислоняюсь к батарее парового отопления. Тепло, хорошо, приятно. Опять начинаю уплывать в туманные дали.

Стук в дверь приводит меня в чувство.

— Марк, ты решил весь вечер просидеть в туалете? Живо в душ. Я ужин приготовил.

Ужин? Опять?

— Сейчас. А как ты… тут?

— Выходи. Или я тебя сам сейчас водичкой холодной обрызгаю.

— Не надо. Я сам.

Кое-как встаю, умываюсь. В душ идти нет сил. Голова трещит, а сознание ещё путается. Шатаясь, выбираюсь из ванной и бреду к кровати.

— Э, нет! Не туда! — Вадим появляется перед глазами и тащит меня к столу. Он суёт мне в руку пузырёк с лекарством. — Выпей это, легче станет.

Я послушно подношу лекарство ко рту. Через минуту наступает просветление.

— Спасибо. Ты меня спас.

— А теперь открывай рот, похмельный супчик просится, чтобы его немедленно съели.

— Какой?

— Похмельный.

Вадим суёт мне в руку ложку, сам зачерпывает что-то в тарелке, от которой и правда поднимает приятный аромат, и подносит к моему рту. Я проглатываю, не жуя.

Тёплая волна прокатывается по пищеводу и исчезает в недрах тела, и только потом включается вкус. Это горячо, но чертовски вкусно!

Я не замечаю, как съедаю всю тарелку куриного бульона, приправленного чем-то незнакомым, и откидываюсь на спинку кресла.

— Ну, пришёл наконец в себя?

— Да, немного. Что это за суп?

— Куриный с кусочками имбиря. Правда, освежает?

— Согласен. Но где я? И как ты оказался в Иркутске на день раньше?

Вадим смотрит на меня озадаченно, наклонив голову.

— Д-да, ты хорошо надрался, раз ничего не помнишь.

— Я что-то натворил?

— А то! Разбил посуду в ресторане.

— Я? Не помню.

— Подрался с охранниками.

— Не может быть!

— Они вызвали Веронику. Нашли ее номер в твоем телефоне.

Память тут же подсказала, как я роюсь в Вериных документах и записываю ее номер.

— Кого? — я трясу головой, ничего не понимая. — Она же уехала. На такси. И вообще, какой сегодня день?

— Суббота. Ты отключился и дрых почти сутки. Я успел прилететь, доехать до отеля и заказать для тебя похмельный супчик.

— А Вера где?

Я растерянно оглядываю комнату и наконец понимаю, что я в отельном номере.

— Вернулась по вызову в ресторан. Так как ты отказывался говорить свой адрес, она сняла на выходные номер в гостинице, с помощью охраны затащила тебя, раздела и всю ночь караулила тебя, говнюка, и слушала твои вопли.

— А как ты меня нашел?

— Позвонил из аэропорта, когда не нашел тебя. Вероника взяла трубку и продиктовала адрес.

— О боже! — я обхватываю руками голову и начинаю качаться. — О боже! Теперь она точно никогда не простит меня.

— И еще … это… Вера оставила, — Вадим сует мне в руки листок бумаги.

Я смотрю, и буквы расплываются перед глазами.

— Ничего не понимаю. Что это?

— Заявление об увольнении, — тихо говорит Вадим.

Я поднимаю глаза, и тут истина обрушивается на мою больную голову, как лавина.

* * *

Поход в ресторан заканчивается для меня новым приключением: дома я не пробыла и часа, как позвонил метрдотель и попросил забрать Марка, который напился и устроил скандал.

— Почему вы звоните мне? — я не верю своим ушам и включаю громкую связь.

— А кому еще? Ваш номер в телефонной книжке под цифрой один.

— Что? А как он узнал? Я же ему номер не давала.

— Девушка, этого я не знаю. Если вы не приедете, сдам вашего дружка в полицию.

— Погодите, — кричу в трубку. — А под каким ником я записана? — для себя сразу решаю: если мажор опять обозвал меня куклой, ни за что помогать ему не стану.

— Вера — любовь моя.

— Что?

— Ну, ник такой «Вера, любовь моя». Или вы не Вера?

— Что делать? — спрашиваю одними губами у Алисы. От растерянности все мысли испарились из головы.

— Думай сама, — подруга демонстративно уходит в комнату и закрывает дверь.

— Я приеду. Ждите!

Вот так и получилось, что домой я возвращаюсь только на следующий день. Как бы я ни ненавидела Марка, оставить его одного в таком состоянии не могла.

Алиса открывает мне дверь и молча пропускает в прихожую. На ее лице застыло странное выражение, словно в ее сердце борются разные эмоции: от брезгливого презрения до сочувствия и жалости.

— Не смотри на меня так, подружка, — раздеваясь, говорю я. — Я сама себя презираю и ненавижу.

— Нет, ты все не так поняла! — смущается Алиса. — Просто…

— Просто у меня жизнь запуталась так, что размотать этот клубок нельзя, только обрубить концы. Черт! Как я устала! Не могу больше!

Я беру полотенце, халатик и бреду в ванную: может, под холодными струями приду в себя.

— О боже! — Алиса преграждает мне путь, раскинув руки. — Ты меня неправильно поняла. Ника, что ты сделала? Признавайся!

В ее голосе звучит испуг и паника.

— Ничего. Пропусти.

— Нет! Пока не скажешь, не отойду!

Алиса бьет кулаком по стене. Страшный грохот заставляет нас отпрыгнуть в стороны. Мы переглядываемся и, не сговариваясь, бросаемся в прихожую. Картина предстает безрадостная: от удара со стены свалилась вешалка. Металлический край зацепил зеркало, которое разбилось вдребезги. Его осколки усеяли весь пол. В крупных кусочках виднелось наше сломанное отражение.

– Вот! Видишь! Даже полка не выдержала напряжения, — делаю вывод я.

— Не придумывай! Она на соплях держалась. В этом доме нет мужика. Или ты забыла?

— Значит, пора завести.

— Мужик не котенок. Нельзя его просто подобрать на улице, — парирует бойкая на язык Алиса. — А ты от ответа не уходи. Говори немедленно, что сделала?

Я чувствую, что от подруги не отвязаться. А так не хочется сейчас тормошить и без того растрепанные нервы.

— Хорошо. Я в душ. Как выйду, расскажу.

— Я с тобой сойду с ума! — слышу последние слова и закрываю дверь.

«Что же делать? Что делать? — бьется в висках мысль. — Может, зря я написала заявление?»

Я яростно натираю тело мочалкой. То там, то тут мелькают шрамы. Особенно сильно досталось тогда правой руке, пришлось делать пластику, чтобы иссечь рубцы. А кожу взяли с бедра. И теперь там тоже шрамы, которые мне придется прятать всю жизнь. А это значит, навсегда забыть о купальнике, о возможности обнажить тело перед мужчиной, о…

О боже! Еще целый список всяких «О».

Нет, я не могу простить Вишневского. Не могу!

Я смываю мыльную пену и подставляю голову под теплые струи, и тут же начинают одолевать сомнения: «А что если я зря написала заявление? Получается, единственный способ не видеть Марка — это отказаться от мечты? Но это неправильно! Я не хочу снова быть пострадавшей стороной!»

— Ника, выходи! Я волнуюсь! — стучит в дверь Алиса. — Ты сидишь в душе уже целый час.

— Иду!

Надеваю домашние шорты и топик и появляюсь на пороге ванной. Алису мне можно не стесняться, она видела меня и в худшем состоянии.

В квартире чисто. Упавшая вешалка прислонена к стене, одежда свалена кучей на пуфике, осколки зеркала убраны. Сердце наполняется теплом. А еще и вкусно пахнет едой: Алиса что-то приготовила на ужин.

Я внезапно понимаю, как голодна, потому что провела в номере Марка ночь и полдня и за это время ничего не ела. Чтобы купить себе еду, нужно было спуститься в ресторан, а СВ вел себя очень беспокойно. Он вскрикивал, крутился на кровати, несколько раз чуть не свалился на пол. Пришлось даже подтащить кресло к краю. А главное, он все время кричал:

— Вера, не бросай меня! Вера! Я козел! Не бросай меня!

До сих пор в ушах стоит этот крик. Я вздрагиваю.

— Садись, не дергайся, — Алиса тянет меня к столу. — Я сварила пельмешки. Настоящие, сибирские. Чуешь, какой аромат?

Подруга сует мне под нос тарелку, и желудок реагирует голодной трелью. Мы едим молча и жадно, словно это последний ужин в нашей жизни.

— Спасибо, дорогая подружка, — обнимаю Алису. — Я без тебя, как ноль без палочки.

Слезы сами наворачиваются на глаза. Ничего не могу с собой поделать.

— Ладно, ладно, не дури! — смущается она. — Это моя инвестиция в тебя. Ты же обещала меня взять с собой в Японию.

— Обещала, — первые капли скатываются с ресниц и бегут по щекам. — Но, кажется, ничего не получится. Прости.

— О, ну вот… эти слезы… Зачем? Прекрати реветь! Что ты там себе надумала? Выкладывай! Живо!

Я рассказываю о своем решении.

— Понимаешь, Марк меня преследует. Еще немного и я сдамся. Он ночью…

— Приставал к тебе? — округляет Алиса глаза. — О, нет! Вы переспали? Вот идиотка!

— Что ты, что ты! Фантазерка! — я машу руками. — Сразу по мордасам получил бы.

— Тогда в чем дело?

— Ну, он был такой… беззащитный, такой отчаявшийся, такой…

— Милый?

Я киваю.

— Не могу! Понимаешь, не могу больше. Скажи мне, как разрубить этот узел? Он не слышит меня!

— А ты не слышишь его, увы.

Алиса встает и начинает убирать посуду. Какое-то время мы молчим. Она права, на все сто процентов права. Но как снова довериться человеку, который тебя куклой номер десять называл?

— Алиса, посмотри на меня.

Подруга поворачивается. Ее губы скорбно сжаты, глаза смотрят в сторону. Обижена. И я понимаю, почему. Если я помирюсь с Марком, они с Вадимом тоже смогут попробовать развивать отношения. Если я отвергну окончательно СВ, Алисе придется отказаться от наметившейся симпатии или… предать меня.

— Ну, посмотрела, что дальше?

— Нет, ты внимательно посмотри, — я встаю и показываю пальцем на шрам на руке, потом на ноге, на виске. — Видишь? Неужели ты не понимаешь, что я чувствую себя бракованной!

— Дура! Набитая дура! — Алиса прижимает меня к себе. — А кто сделал это брак? Я бы ему прямо в лицо ткнула твою кожу. Пусть полюбуется, что натворил, и всю жизнь на коленях прощения вымаливает, козлина мажористая!

— Алиса, он ночью плакал, — вырывается у меня.

— Что? Как?

— Пьяными слезами. Им веры нет.

— Не скажи! — Алиса воодушевляется и смахивает влагу с ресниц. — Что у трезвого на уме, у пьяного на языке.

Ответить я не успеваю: внезапно раздается трель звонка и пугает нас до чертиков.

— Кто это?

Шепотом спрашиваю Алису, а в голове мелькает масса вариантов. Родители? Не должны приехать, заняты организацией фермы. Алисины друзья? Те без приглашения не появляются. Андрей? Он не знает мой адрес. Сосед за солью?

Алиса бросается к глазку и вбегает в кухню с вытаращенными глазами.

— Там… Вадим. И… Марк.

— Кто? — от шока вмиг превращаюсь в камень.