Глава двадцать шестая. Марат

Это просто гребанная комната.

Стены, потолок, пол, немного мебели и воспоминания, которые изнутри сжирают.

Железом каленым на грудь давят будто. Через кожу, нервы и кости пробираются, пока я возле двери глухой стою и с силами собираюсь.

В кабинете ничего не изменилось.

Он остался в таком же виде, каким я его запомнил, лёжа в собственной крови и задыхаясь от болезненных волн пульсации, которые от затылка по всему телу растекались, постепенно сознание и без того путаное заволакивая.

Отец вообще любые изменения не особенно жаловал. Исключение женщины составляли. Приедались быстро. Даже удивительно, что мать он ни в какую глухую деревню от себя не отослал — репутация порядочного семьянина оказалась дороже собственных порывов. В политике небольших городов разводы не поощряются.

Кто свой голос отдаст за человека, решившего взять себе модель новее?

Модель, которая ему в дочери годится.

Бумаг здесь сотни: бухгалтерия, личные записи, поставки и отгрузки. На отце несколько фирм задним числом записаны были: в документации стоят левые имена, а на практике управленцем отец являлся. Где-то единоличным, что-то они с друзьями делили.

С отцом Алиевых у него тоже какие-то дела были. Ввязались в один проект, но что-то пошло мимо первоначального плана, насколько мне известно. Прогорели.

«Бастион» пал, так и не увидев свет.

Дышать тяжело становится, когда взгляд на пол падает: несколько едва заметных пятен на покрытии. Если не знать, что они там должны быть — никогда и не разглядишь.

Только вот я знаю.

И в очередной раз меня поражает мой ублюдок отец, который за все эти годы не удосужился обновить паркет, каждый день любуясь на творчество своих рук.

Каким ненормальным извращенцем надо быть для этого?

Горло будто сдавливает кто-то. Я особо не верю в существование разной потусторонней дичи, но прямо сейчас не могу отрицать наличие мизерного шанса: отец даже на том свете не может допустить осквернения своих «покоев».

Сгребаю всё в один большой ком и решаю разобраться со всем на моей территории. Понятия не имею, что именно я буду делать с родительским домом, но точно знаю одно: никогда я по собственной воле не перееду в эту кирпичную коробку, побег из которой праздновал неделю в своё время.

А продать рука не поднимется.

Так и будет в списке моего имущества бременем висеть.

Вечером возле ювелирки торможу. Никогда раньше таких порывов не было — женщины мои сами себе подарки выбирали, а я просто доставку оплачивал и получал свой ночной бонус в виде щенячьих преданных глаз от покупки.

— Девушка, оставьте штамповку женатикам для восьмого марта. Мне нужно что-то особенное, — консультант уже, наверное, проклинает меня последними словами, но я не готов взмахнуть карточкой ради первого попавшегося брюлика, который, по моему мнению, Куколка запустит мне в рожу.

Как минимум, стоит присмотреться к чему-то без острых углов.

В машине ещё долго разглядываю рельефный полумесяц из белого золота со звёздами на разной длине цепочек.

Ночное небо.

Спокойствие, но в то же время ураган эмоций внутри, когда ты ставишь привычную жизнь на паузу и позволяешь себе вдох без лишних примесей отравы.

Девчонка спускается почти сразу после моего звонка.

Играю в джентльмена и огибаю машину, жертвуя локтем, когда Ярослава пытается со всей своей элегантностью забраться на переднее сидение. Выходит у неё отвратительно, потому что малышка делает это лишь со второй попытки — в первый раз она не смогла нормально расправить платье и, готов спорить, я даже слышал парочку неприличных для леди слов.

— Открой, — коробка в её руках, но Кукла не спешит взглянуть на содержимое. — Расслабься, я не собираюсь вычитать из твоего гонорара бабки за подарки. Считай это инвестициями в имидж. Неплохое платье, кстати. Только я ожидал чего-то более…

— Шлюшьего? — перебивает, стреляя в меня глубоко презрительным взглядом.

— Открытого, Ангелочек. Ты замуровала себя со всех сторон.

— Я не собираюсь светить своим телом перед кучкой богатеньких папиков и их свитой. Если не нравится — могу остаться дома, — рычит, но это больше похоже на трепыхания едва раскрывшего глаза котенка перед закалённой немецкой овчаркой.

Мило, но заведомо проигрышный вариант.

— А меня ты тоже так в своих мыслях называешь? — подначиваю, заводя мотор, откинувшись на спинку переднего сидения. Спина отваливается из-за привычки складываться неведомой буквой за рабочим столом. Доску бы к плечам прибить, да, боюсь, подчиненные не поймут.

— Не рассчитывай на что-то ласковее «сволочи».

— Можешь не стараться, девочка. Меня это лишь заводит, — ставлю точку в словесной перепалке и включаю первую попавшуюся радиостанцию, изредка бросая взгляд на упрямую злючку, которая так и не взглянула на мой подарок.

Руки чешутся свернуть с пути и уже за городом в моей спальне преподать ведьме несколько уроков приличных манер.

У неё просто какая-то чертова способность, посланное мне в проклятие, разжигать желание щелчком своих миленьких пальчиков, которые в ближайшие пару-тройку часов точно окажутся обёрнутыми вокруг меня в паху.

И она будет не отрабатывать свою зелень на карточке, а сама захочет доставить мне удовольствие в ответ.

Потому что я не идиот.

Потому, что утром она дрожала абсолютно искренне. Хотела меня до дымки перед глазами, в которых я готов был утонуть.

Или выныривать ради новой порции кислорода, но лишь для того, чтобы продлить ощущение её кожи под пальцами.

Я пытался не думать о Кукле.

Пытался выкинуть из головы её учащенное взволнованное дыхание во время моих прикосновений.

Стереть воспоминания о тихих стонах, которыми девочка меня наверняка против своего же желания наградила. Стремился воссоздать образ любой другой девки из прошлого — а их было немало — только перед глазами раз за разом всплывали белокурые волосы и румянец спелой вишни на щеках.

И взгляд её, от которого током двести двадцать бьёт так, что умираешь каждый раз мгновенно от тяжести глубокой и невыносимой.

Всю дорогу девочка коробку бархатную в руках вертит и лишь на стоянке решается внутрь заглянуть.

В темноте сложно понять, но в первые секунды я всё же улавливаю неподдельный восторг.

Пальчиками к тонкому плетению тянется, но вовремя себя одёргивает, выбрав одну из масок своего арсенала: что ты, мол, хочешь от меня — я и дороже вещи на себе носила.

— Я помогу? — Кукла на это лишь плечами пожимает и волосы собирает аккуратно, шею мне открыв.

Застёжка щёлкает, а я не могу отказать себе в удовольствии губами прижаться к позвонкам чуть выступающим, которые вырез на спине открывает.

Не всё оказалось тканью затянуто.

— Сегодня. Сегодня ночью я сниму с тебя это платье и заставлю забыть обо всех предыдущих любовниках. Отныне, Куколка, только я.

А вместо ожидаемых протестов малышка всхлипывает и пальцами на ладонь повреждённую надавливает — отвлечься пытается от воздуха раскалённого и предательства собственного тела, которое дрожать в ответ на мои поцелуи начинает.

В ад мы падаем оба.