Глава тридцатая. Ярослава

Моё волнение перед выступлением для полного зала оказалось каплей чернил в море.

Настоящей чёрной лавиной меня накрыло после слова Марата.

— Станцуешь для меня, Куколка?

Разве я могла отказать?

Единственный правильный ответ на его просьбу-приказ — да. В любых вариациях. Я воспользовалась обычным безмолвным кивком.

Сейчас же, сидя на стуле перед большим зеркалом с подсветкой в безлюдной гримёрке, словно я была какой-то звездой мирового уровня, я могла думать лишь о бешеном, стучащем в виски ритме моего собственного сердца, которое с каждой минутой всё сильнее грозилось вырваться из груди.

Порция чего-нибудь до сумасшествия крепкого мне бы сейчас не помешала.

Слегка замёрзшие ноги грелись в мягких тапочках, я добавляла последние кроваво-алые штрихи губной помады к своему довольно простому образу, который состоял из моих же репетиционных эластичных шортов-трусов на высокой посадке и обрезанной в тон белью футболки.

Марат хочет увидеть танец? Он его получит.

Дополнительных пожеланий я не слышала — он позволил мне самостоятельно выбрать амплуа для сцены.

Включаю аудио-систему, погружая весь зал в слегка вибрирующее состояние приятного сплетения идеально подобранных звуков, и медленно подхожу к мужчине, что вальяжно раскинул колени и теперь крутит в руках слегка запотевший стакан с чудовищно дорогим виски.

Жидкий янтарь обжигает горло. Струится по нему узкими дорожками, оставляя после себя пьянящую горечь во рту.

Я сделала лишь несколько маленьких глотков — остальное Марат опрокинул в себя резким движением, касаясь губами стекла ровно в том месте, где на кромке остался мой красный отпечаток.

Градус напряжения вокруг нас грозился вдарить разрушающим землетрясением самой высокой отметки.

— Почему другим надо содрать с себя все тряпки и упасть передо мной на колени с открытым готовым ртом, чтобы я хоть на секунду по-настоящему захотел оказаться между женских бёдер именно этой девочки, а тебе, даже в этих уродских тапках, достаточно просто на меня посмотреть? — совсем не романтично звучит, но это откровенное признание задевает что-то внутри меня. — Почему, Кукла?

— Я не знаю… — Марат наливает себе ещё и залпом осушает почти треть стакана.

— Карма бывает той ещё сукой.

За тапочки обидно, но я все равно планировала их сбросить.

На жалкие четыре секунды я позволяю себе забыться в чёрном омуте его взгляда, а после так медленно плавными движениями скольжу к сцене, словно я оказалась перед настоящим палачом со смертным приговором в руках.

Обжалованию не подлежит.

Мелодия сменяется другой.

Более резкой, более бьющей, более…

Моей.

Мне нет необходимости что-то придумывать — каждый взмах руки, каждое покачивание вырываются сами собой. Накаляют вокруг меня воздух и рождают маленькие капельки влаги на коже, когда связка движений для оценки мужским взглядом получается особенно эмоционально-сильной.

Будто бывшая свободной птица бьётся о жёсткий металл с каждой секундой сужающейся клетки, которая в одно прекрасное мгновение просто переломит крылья с яркими цветными пёрышками.

Они потускнеют и больше уже никогда не смогут стать прежними.

Под конец со мной происходит что-то невероятное. Просто не могу контролировать своё тело — оно под воздействием какой-то силы извне рвётся вперед, к обрыву, всё это время стоящему перед моими зажмуренными глазами.

Я падаю.

Срываюсь в пропасть.

Лечу на острые камни, которые станут последним моим воспоминанием…

Удар выбивает из лёгких весь кислород.

— Какого дьявола ты творишь, девочка?! — я оказываюсь в надежных мужских руках крепко прижатой к пылающему огнем натренированному телу.

— Танцую… — мне страшно открыть глаза, потому что всё осязаемое может оказаться лишь больной фантазией моего так некстати разыгравшегося воображения.

— Больше похоже на то, что ты любыми способами пытаешься от меня избавиться. Ничего не получится, детка. Я найду тебя даже в аду и сделаю своей королевой, — шепчет в губы, а потом целует в своей властной манере иметь языком мой рот.

Глубоко. Пошло. С дикими повадками невероятного собственника, которому позволили исполнить последнее желание.

Мне хочется запечатлеть это со стороны, потому что, кажется, ничего ярче в моей жизни уже не будет.

Эти губы, эти руки, чьи прикосновения бьют искрами каждый сантиметр кожи, перекроют абсолютно всё на этой чёртовой планете. И они же не позволят мне добраться до других шариков космоса — мы уже связаны невидимыми путами из самого прочного материала.

Ни разорвать.

Ни срезать.

Ни разрубить.

Марат сильнее вжимает меня в свою грудь, опускает ладони на ягодицы и так сдавливает пальцы, что я вскрикиваю от слишком болезненного давления, отыгрываясь острыми ногтями в спину.

И плевать, что делать это приходится поверх рубашки — мужчина всё равно звереет от грубого нажатия на гранитные мышцы и обрушивает серию жёстких шлепков на мою задницу, от которых я, как выброшенная на берег рыбка, хватаю одними губами воздух где-то рядом с его шеей.

Готов ли он к тому, что я в любую секунду могу вгрызться в его горло без какой-либо пощады..?

— Ангелочек переметнулся на тёмную сторону? — тянет зубами нижнюю губу, проводит языком по ней же, забравшись пальцами под бельё, лишь сильнее раздражая и без того в один миг покрасневшую от хлёстких ударов кожу. — Правильно. У нас интереснее.

— Я здесь уже давно. Просто очень хорошо маскируюсь, — выдаю первое, что выстреливает в мыслях, и уже сама льну ближе невозможного к мужчине, которого желаю до острой боли между ног.

— В таком случае мне придётся пытать тебя. До состояния, когда у тебя останутся силы лишь на одну вещь — произносить моё имя.

Прямо сейчас меня тянет назвать его Палачом и с повадками садиста наблюдать за реакцией, но я сжимаю собственный язык зубами практически до крови и реагирую стонами на грубые подушечки пальцев, которыми мужчина раздразнивает чувствительные соски до нового тягучего спазма внизу живота.

Марат задирает мою футболку и впивается взглядом пониже ключиц, а мне в этот момент начинает казаться, что моя грудь — самое идеальное творение природы, потому что, я клянусь, у него едва слюна не капает от вида налитых возбуждением полушарий с острыми вершинками.

Как-то слишком быстро я оказываюсь к нему спиной, а затем Марат толкает меня к дивану, вынуждая забраться на него и упереться коленями в сидение, в то время как мои ладони уже сжимают кожаную спинку.

— Прости, малыш, в этот раз нежностей не будет, — хрипит на ухо, наматывает волосы на кулак, заставляет рукой на пояснице сильнее прогнуться и выставить для него бёдра в более удобном положении.

Я слышу лязганье ремня — мужчина оборачивает его вокруг шеи, затягивает тугим поводком, но у меня настолько все пульсирует между ног, что я могу лишь отзываться всхлипами на его извращённые, но такие до мурашек сладкие игры.

— Придётся быть послушной, Куколка, — ухмыляется, обводит влажным языком ушную раковину и спускается к шее, обжигая губами чуть повыше чёрной перевитой в несколько слоёв кожи. — Порочный хрупкий ангелочек полностью в моей власти, — скользит ладонью по рёбрам, вновь накрывает грудь и перекатывает сосок пальцами.

Мне хочется сильнее.

Острее.

На той самой грани.

Накрываю его пальцы своими, подталкиваю сжать, но вместо этого Марат резко вырывает руку, спускает мои трусы до колен и так сильно впечатывает ладонь в ягодицу несколько раз по одному и тому же месту, что на третьем шлепке мой вскрик на короткую секунду перебивает ударными волнами звучащую из колонок мелодию.

Не нужны слова — я сама возвращаю руку на спинку дивана и врезаю ногти в обивку.

— Умница, — успокаивает отметины костяшками пальцев. — Можешь хоть до внутреннего каркаса добраться, но твои руки должны быть здесь.

Что-то мне подсказывает: диван точно придётся менять.