Глава тридцать восьмая. Марат

После звонка Алиева я бросил все дела и сразу помчался к Кукле, по пути оборвав ей телефон.

Зараза упертая скрыла от меня всё, а друг додумался позвонить только после нескольких часов от происшествия.

Я злился.

На уродов этих, на Ярославу, которая предпочла сбежать, на себя. Главным образом на себя. Потому что не смог уберечь эту хрупкую девочку.

Спецам своим дал задание землю перерыть, но найти мне номер машины утырков, которые посмели девочку тронуть. Каждому объясню, что так нельзя делать. Лично.

Хотелось ублюдков в лес вывезти и заставить друг другу могилы копать. Руками. Если не оторву их к тому времени.

Только у подъезда понял, что номер квартиры Куколки не знаю.

Около часа во дворе торчать пришлось, в салоне надымил так, что химчистка потребуется для выведения запаха. Сам им пропитался, пока цифры знакомые набирал и каждый раз одни лишь гудки в трубке слышал.

Выдохнул, когда голос её, наконец, их сменил.

— Номер квартиры, — знаю, что напугать её могу такой резкостью, но не рычать не получалось.

— Что?

— Номер. Квартиры. Или мне в каждую стучать?

— О чём ты…

— Не беси меня, Кукла. На вопрос отвечай.

— С-семьдесят четвертая.

Долго стоять под дверью не пришлось, девочка открыла сразу.

Лицо распухшее сразу в глаза бросилось. Джинсы на коленях разодраны в некоторых местах, руками себя обнимает и назад пятится, когда я дверью резко хлопаю и на неё надвигаюсь, к стене оттеснив за пару шагов.

— Рассказывай, — нависаю сверху, взглядом скольжу по её телу, пытаясь следы разглядеть. Вроде бы чисто.

— Откуда ты узнал… Эмин, — сама же на свой вопрос отвечает и затылком к стене прижимается. Глаза закрывает, дыхание сбившееся успокоить пытается. — А что рассказывать? Ты в самых красочных подробностях должен знать, как людей сначала запугивают, а потом в багажник швырнуть хотят.

— Почему я должен это знать? — хмурюсь после её язвительного тона, ладонь на талию перевожу, под свитер забравшись и стараясь приласкать легкими скольжениями пальцев по обнаженной коже.

— Сам, наверное, не раз так делал? Палач… — на выдохе глаза распахивает и ногти мне в запястье врезает со всей дури. — Убери от меня свои руки!

Узнала, значит. Любопытно.

— Коготки-то спрячь, Ангелочек. Не боишься со мной в таком тоне разговаривать?

— Нет, — с гордо вздернутым носиком.

Склоняюсь к её ушку, пальцы сжимаю сильнее, впиваясь в девичью талию, не зацикливаясь на пульсации в окровавленных следах на собственном предплечье, и горячим воздухом её кожу выжигаю.

— Зря. Не успели тебе нашептать, что я с такими строптивыми куколками делал? — почву прощупываю. И где только о прошлом моем успела выведать. А главное — что именно теперь в голове девочки с моим образом связано. — Как они кричали, умоляли остановиться, бились в моих руках, а в ответ смех получали. Все еще не страшно, малыш? — бедро резко сжимаю и в себя впечатываю, губами по шее до мурашек трепетных.

Всё возбуждение ледяной волной отступает, когда я первый всхлип слышу.

Перегнул.

Девочка даже шевельнуться боится. Сжалась вся, только носом воздух тянет. Ни слова против, ни единой попытки что-нибудь дерзкое ляпнуть, как обычно, не подумав.

— Спокойно, малышка. Не трясись ты так. Просто пошутил. Я девочек не трогаю — в багажнике исключительно мужиков катал. Было дело, признаю, — по спине глажу, пальцами волосы перебираю на затылке, к шее спускаюсь. Слегка лишь надавливаю, чтобы мышцы деревянные размять, но Куколка дёргается и выпутаться пытается. — Что такое?

— Неприятно.

На свой счет принимаю. Покорно отступаю, не трогаю её больше, хотя желание собой её окутать в голову бьет с прежней силой.

Ярослава к зеркалу подходит, волосы в хвост собирает и пытается следы на коже углядеть, которые с моей позиции отлично виднеются на светлой коже.

Разорву.

Каждого.

Со спины девочку обнимаю и целую аккуратно все отметины до единой, лишь поверхностно касаясь. Языком к мочке, ушко обвожу, ладонь к животу впалому прижав. Опять не ела.

— Испугалась, девочка? — она лишь нашим отражениям кивает и голову мне на плечо откидывает. — Больше ты одна никуда не пойдешь. Приставлю к тебе людей. Хочешь, тенью твоей станут. Любой каприз, но спорить даже не думай.

— А от тебя? Кто меня защитит от тебя? — оглушает. Умеет Кукла нервы резать.

— Не родился еще такой человек, — припечатываю жёстким укусом в плечо, стон сорвав с ее губ.

Забудь о свободе, девочка. Забудь.

Моя теперь.

Внутрь забралась. Убить придётся ради освобождения. Сам ей пистолет в руки вложу и к сердцу своему направлю, если упрямство настоящим желанием со мной покончить сменится.

Я ведь чувствую, как она карамелью плывёт от моих прикосновений.

Как взгляд её меняется. Как с собой борется, потому что хочется о большем просить, но вредность не позволяет. Как льнет ко мне по ночам, что я от жара её тела просыпаюсь.

Терпеть не мог, когда что-то сковывало. А ей позволяю. Часами так могу лежать, а утром кофе тройным закидываться, лишь бы она мурлыкала мне в шею и обнимала всеми конечностями.

И знаю, что эта девчонка слабостью моей стала. Всё к херам пущу, только бы ей хорошо было. Только бы мир видел её улыбку.

— Почему тебя так называют? — тишину любопытством прерывает.

— Где услышала?

— На вечере. В туалете о тебе говорили, я в кабинке пряталась. И Влад ещё тебя боялся. Теперь я понимаю.

Ну хоть ясно стало, какая пантера в неё тогда вселилась.

Ненавижу, когда языками за спиной треплют.

— Поднимался я так. На мелкой работе. Мужик один под своё крыло взял, нас много таких было. Он должникам приговор выносил, а я за исполнение отвечал. Пацанов собирал, инструктировал, потом делом занимались. Так и прицепилось.

Подробности опускаю. Ей и без них хватит информации.

Палачом я стал после одного случая, когда особо борзого надо было на место поставить. Шрам тонкий ему на горле оставил от уха до уха, пригрозив, что в следующий раз надавлю сильнее, если бабок в обещанный срок не будет.

Там такая сумма была, что на весах либо возврат стоял, либо моя смерть наказанием за провал, потому что знал слишком много о делах человека важного. Подыхать не хотелось, а привычные методы не работали.

Долго потом от крови отмывался. Вроде до дыр протер, а всё равно мерещилось. Если бы рука дрогнула, если бы силу не рассчитал…

— Зачем ты врешь? — сама серьезность. Поворачивается ко мне, глаза взглядом сверлит. — Они сказали… Что ты…

Вот оно.

То, что даже вслух произнести не с первого раза удается.

А я надеялся, что мимо прошло.

— Договаривай, Куколка.

— Убил своих родителей, — на одном дыхании, пока не передумала.

— Отца. Мать я любил.

И в этот момент девочка начинает строить стену между нами.