Глава семьдесят пятая. Ярослава

— Девчонка на тебе. Запри её куда-нибудь, — это прилетает Владу, и он тут же хватает маленькую Миру за руку и тащит её в подвал.

Девочка плачет и пытается отбиваться, но ребенку ни за что не справиться с хваткой взрослого мужчины.

Меня же толкают в сторону стула и приказывают сидеть тихо, иначе… Холодное дуло у виска красноречивее любых слов предупреждает о последствиях плохого поведения.

— Нас прервали. Мое предложение аннулировано. Сиди тихо, ни единого звука, пока я не разрешу.

Я могу только кивать и часто дышать, чувствуя капельки холодного пота на висках от боли, которая постепенно захлестывает последние крупицы сознания. Голова все еще кружится, так что приходится упереться ладонь в стол, чтобы нечаянно не соскользнуть на пол из-за потери ориентации в пространстве.

Поплывший взгляд цепляется за знакомое родное лицо. Марат врывается в комнату, позади него несколько крепких ребят, один из которых подозрительно держится за бок. Кажется, он ранен и едва стоит на ногах.

— Стоять! — мой биологический папаша явно паникует, когда замечает наставленный на него пистолет.

Он дергает меня на себя и прикрывается моим телом. Использует вместо щита, предусмотрительно отойдя от окна, чтобы его невозможно было достать со стороны улицы.

— Малышка, ты в порядке? Ты слишком бледная, черт… — Марат делает шаг вперед, но его останавливает предупреждение в виде пистолета у моей головы.

— Стоять, я сказал! Никому не двигаться, иначе я размажу по стенке её мозги. Тогда она точно будет не в порядке. Отзови своих людей. Живо! Я хочу видеть, как они уезжают, — еще одно условие, которое Марат должен выполнить, чтобы во мне не появилась абсолютно лишняя дырка.

Я должна бояться оружия, приставленного к моей голове, но мне настолько плохо, что холод металла отходит на второй план. Едва могу держаться на ногах и фокусировать взгляд на мужчине, в чьих глазах сейчас четко читается страх.

И боится он точно не за себя.

— Отбой, мужики. Дальше я сам, — Марат кивает в сторону выхода своим людям, а я просто сосредотачиваюсь на собственном дыхании.

Один — вдох, два — выдох.

Один-два, один-два.

Это не помогает, к горлу подкатывает тошнота, и я прижимаю к губам ладонь.

— Не вздумай, дрянь! — мерзкий шепот где-то возле уха. — Мне проще тебя пристрелить. Вон! Все вон. Кроме тебя, щенок, — это уже для Марата. — Пошевеливайтесь, или девке конец! — он едва не визжит, явно теряя контроль над ситуацией.

— Вы слышали. Сделайте так, как он сказал. Берите тачки и сваливайте, — голос Марата ровный.

Спокойный.

Только вот свободная от оружия ладонь сжата в кулак, а в глазах черное бешенство.

— Ты уверен? — тот, кто поддерживает раненого, обращается к Марату и получает в ответ утвердительный кивок.

Мы остаемся втроем в комнате.

— Разряди ствол. Медленно. Если я хоть что-то заподозрю — ей не поздоровится, — в качестве предупреждения меня дергают за волосы, и я опять ловлю ослепляющие вспышки перед глазами, когда все вокруг переворачивается с ног на голову.

Марат вынимает магазин — кажется, это называется именно так — и кладет с глухим звуком тяжелое оружие на стол, не сводя с меня взгляда.

Хочу оказаться в его руках, уткнуться в шею и дышать-дышать-дышать им, пока мне не станет лучше.

— Отпусти ее. Что ты хочешь от едва не падающей в обморок девчонки? Это только между нами, — Марат даже без оружия может давить. Он сильнее. Во всем.

— Не указывай мне, сопляк. У тебя нет права голоса, — двигается вместе со мной ближе к окну, отвлекается на секунду, чтобы проследить за отъезжающими машинами.

— Мне плохо… Мне правда плохо… — шепчу едва слышно искусанными губами, тут же получаю новый рывок за волосы и боль в затылке.

— Заткнись! Вы все! Только я могу говорить!

— Она же твоя дочь, Раевский. Твоя кровь. Отпусти её, и мы поговорим. Это наши дела. Зачем женщин впутывать? — Марат снова сокращает расстояние между нами.

Я почти физически ощущаю, как мой отец давит сильнее на спусковой крючок.

— Спокойно. Я стою на месте, — мужчина, в объятиях которого я сейчас больше всего на свете хочу оказаться, поднимает руки и показывает, что он безоружен.

— Откуда ты узнал? — еще больше испуга в голове. У него, кажется, дрожат руки, и это очень плохо, потому что пистолет все еще царапает мой висок.

— Отец Эмина пришел в себя полчаса назад. Рассказал, кем именно была подстроена авария. Ты ведь звонил ему прямо перед ней. Надеялся, что он умрет?

— Он должен был подохнуть! А ты должен быть в тюрьме. Вместе с его сыночком. Оказаться на самом дне, где когда-то оказался я! Всё из-за твоего папаши!

— Наиль был дерьмовым человеком, — сухо отрезает Марат. — Вот только ты опоздал с местью. Мой… — глотает горечь и продолжает. — Мой отец давно кормит червей. Отпусти Ярославу, она ни в чем не виновата. Отпусти ее и сможешь уйти. Хочешь денег? Назови счет и любую сумму. Исчезни, как сделал это когда-то…

— Я не исчезал! — перебивает Марата, а я морщусь, потому что на мою щеку попадают брызги слюны. — Твоему мерзкому папаше недостаточно было повесить на меня дело с «Бастионом», он захотел отомстить. Стереть меня. Украсть мое имя. Меня самого!

— Что тогда случилось? Строительство рухнуло, почва оказалась непригодной, хотя изначально были все разрешения.

— Я их получил. До самых верхов дошел в обмен на долю в проекте. Папаша твой не смог выбить, даже с его деньгами. А у меня получилось. Компромат был на нескольких людей, которым уж очень нравились невинные малышки.

Замечаю, как Марат хмурится, а потом сплевывает на пол, будто на языке эту мерзость почувствовал.

— Надеялся бабок поднять. У меня тогда бизнес прогорел, надо было что-то придумывать, — он продолжает, словно действительно хочет выговориться. — Не учел, что верхушку могут резко срезать. Проверка серьезная пошла, моя схема вскрылась, стройку завернули, а твой отец уже туда прилично вбухал. Не простил, сука. Я клялся вернуть все! Готов был отработать, но он же богом себя мнил.

— О твоей смерти писали, — Марат явно понимает, о чем идет речь.

Я даже не пытаюсь улавливать суть, потому что из меня как будто вынимают душу. Тянут за ниточку, разматывают клубок, который сидит глубоко внутри меня.

Как же больно…

— Твой папаша постарался, мразь. Опознавать некому было: ни семьи, ни жены верной. Этот ублюдок меня в клинику упек, подстраховался. Мне рожу перекроили так, что и мать родная не узнала бы. А потом на зону отправил. Под чужим именем. Я перестал существовать. Раз, и не стало человека, — его уже откровенно трясет. Пальцы в моих волосах постоянно сжимаются — удивительно, как он еще скальп мой не снял.

— Ты думаешь, я могу воскресить Наиля и притащить тебе, чтобы ты снова отправил его в ад?

— Меня дважды вытаскивали из петли. Приглядывали по просьбе твоего папаши, чтобы я раньше срока не откинулся. Даже на тот свет не отпускали.

Это жестоко. Правда. Довести человека до состояния, когда он добровольно хочет умереть.

Марат рассказывал, что его отец был ужасным человеком, но я и в кошмарах не могла представить степень этого ужаса.

— Мне оставалось жить и надеяться, что когда-нибудь я смогу отомстить.

— Кому ты собрался сейчас мстить? Костям в земле? — Марат хрипит, когда я на пару секунд проваливаюсь в темноту. Что-то выталкивает меня из неё, я цепляюсь за его голос и через силу открываю глаза.

— Стереть всех. Вас всех, как когда-то меня. Я решил, что если не могу отомстить Наилю — мне просто нужно переключиться. Мне нужна была цель. И знаешь что? Было приятно начать с твоей мамаши.

Глаза Марата заливает такой болью, что её можно ощутить физически.