Глава 25

Скорее на воздух! Прочь от этих леденящих душу картин.

Даже проливной дождь мне помехой не стал.

Первым делом я оглянулась по сторонам. Вход в галерею с двух сторон надежно прикрывали пешие солдаты, а за ними конные. Горожан в поле видимости не было, но я уверена, что они затаились неподалеку. И если час назад на нас напала малая группа, то сейчас их значительно больше. В общем, надо «делать ноги».

В сопровождении князя и нескольких его подчиненных мы с Авдеем забрали свои вещи из доходного дома. Так как я платила за три дня проживания, то потребовала возврат денег за один день. Не знаю, что на меня нашло. Злоба на новгородцев, должно быть. Деньги мне отдали без разговоров.

А вот с каретой вышла заминка, никто не хотел меня везти за город. То есть за две цены охотно соглашались, но едва увидев нас с Авдеем в окружении охраны, извозчики находили нелепые причины для отказа. Гнилой народец.

В итоге князь послал в особняк за каретой, это, считай, еще час. Это время мы с ним и Виктором провели в ресторане в доходном доме. Несмотря на то, что я не ела почти сутки, аппетита совершенно не было. Я ковырялась в мясном рагу и пила травяной чай.

Князь неоднократно повторил свое приглашение остаться на ночь у него. Но меня уже начал отравлять воздух этого города. Все здесь было отвратительно и противно. Если бы не угроза жизни, я бы припустила за город пешком.

Уже перевалило за середину дня, когда наконец-то за нами явилась роскошная карета, отделанная кожей, бордовым бархатом внутри и с вензелями на дверцах. Мы с Авдеем погрузились внутрь, и тут силы меня начали покидать. В глаза словно песок насыпали, двигаться совершенно не хотелось. С головы скатилась шаль, да и пусть. Так и поеду.

— Барыня, может, стоило воспользоваться приглашением его светлости? Как бы вы не заболели.

Авдей поглядывал на меня искоса и выражал сомнения относительно моего состояния.

— Чтобы ночью в его дом ворвались с вилами и закололи нас? Ты же сам видел, какой ненавистью пропитан этот народ.

Ответом мне был тяжелый вздох. А дождь тем временем не утихал. На смену крупным каплям пришли мелкие, противные, словно пыль. От таких не спасает ни завеса, ни зонт. Подхватываемые ветром, они проникали повсюду. Ноги я промочила, пока шлепала по мостовой, подол платья холодил и без того продрогшие ноги. Единственное спасение давала шаль, что укутывала шею, плечи и все тело. Хорошее качество, мое.

С ямщиком договаривался самолично князь и, вопреки моим требованиям, расплатился с ним тоже сам. Я еле взобралась в бричку и, накрывшись еще одной шалью, свернулась в клубочек. Господи, дай сил добраться до дома!

Князь со своим отрядом сопровождал нас, по словам Авдея, еще часа два. Я этого не помню. Едва почувствовав тепло и безопасность, я провалилась в сон. Даже ухабистая дорога и дождь помеху не создали.

Добрались до первой почтовой станции, и Авдей посоветовал мне сходить в баню. Но сил совершенно не было, поэтому я напилась горячего травяного чая, переоделась в сухое и рухнула спать.

Проснулась в болезни. Горло обнесло, нос еле дышит, и мертвецкая слабость во всем теле.

— Барыня, давайте переждем пару дней здесь. Негоже вам болящей в дорогу.

Но меня словно черти гнали в путь. Домой! Там меня вымолят домочадцы, позову батюшку, пусть причастит. До открытия выставки в Манеже две недели. Одну я отлежусь, а затем с новыми силами примусь за обустройство торгового места. Вся Москва ахнет, когда увидит мои новые шали. Хочу Гран-при выставки. Доказать всему миру, а прежде всего самой себе, что могу, достойна продолжать дело Гриши.

— Нет, поедем. Дорогу я перенесу, а отлежусь дома.

Оставшиеся дни пути прошли как в тумане. Я помню, что Авдей усиленно кутал меня и плотно держал на поворотах и ухабах. Ругал ямщика и требовал ровной езды. А дождь не переставал, словно открылись хляби небесные.

Я помню, что неоднократно просила с Авдея клятву о том, что он ни при каких обстоятельствах не расскажет никому о случившемся в Новгороде. Он клялся, я проваливалась в небытие, а вынырнув, вновь брала с него клятву.

Так и добрались до спасительного дома.

Авдей на руках занес меня домой, чем перепугал всех.

— Да жива Авдотья Никифоровна, дождем примочило малость, — успокаивал он Дусю.

А дальше меня раздели, намазали вонючим жиром, одели в чистое, натянули на ноги толстые носки, на голову шапку, еще и печь затопили. Это в середине-то лета! Поправлюсь — втык дам за расточительство дров.

Сверху накрыли кучей одеял, и Дуся села рядом поить меня клюквенным морсом с медом и читать молитвы.

Духота, жара, я пыталась откинуть одеяла, но вредная старуха невозмутимо возвращала их обратно и продолжала молиться.

От бессилия я проваливалась в сон, а просыпалась от удушья.

— Пить.

Меня поили теплым морсом, и вновь продолжался борьба с одеялами и старухой. Сколько я проболела — не знаю. Но проснувшись в очередной раз, почувствовала облегчение. Стерлась грань между сном и явью. Я отчетливо поняла и осознала — где я.

— Дуся!

Я хотела гаркнуть, а из горла вырвался жалобный писк.

— Что, голубушка моя?

— Топи баню. Хочу париться. А после пусть батюшка придет — причаститься хочу.

— Никак оправилась? Все выполню, все сделаю.

— И дом проветри, душно мне.

А на следующий день я вернулась к работе.