Глава 37

Дорогу до Москвы развезло, и мы ощутили все «прелести» скрытых под водой ям и только успевали уворачиваться от фонтанов грязных брызг, поднятых пролетающими мимо каретами.

Вернувшись домой, я два дня посвятила отдыху. Вдоволь напарилась в бане, объедалась домашней едой и, конечно, делилась с приказчиком результатами поездки.

Василий поддержал мое решение осваивать продажу дорогущих шалей с осторожностью. Он взялся собирать их для отправки в Петербург и прикинул, что если дело выгорит, то на закуп тканей не придется брать деньги из моих сбережений, хватит тех, что придут с продаж. А копейка, как говорится, рубль бережет.

На третий день с утра приехал Иван. Он уладил свои дела и сейчас намеревался заняться моими, вернее, поисками загадочного художника, подозреваемого в серии убийств.

После пожара Москва не только приобрела новый облик, но, восстав, словно феникс из пепла, наполнилась музейными ценностями. Но они были сосредоточены в основном в частных руках, за исключением сокровищниц Кремля. И одним из самых известных знатоков ценностей являлся Павел Федорович Карабанов. Офицер, служивший в Преображенском полку, достатка среднего. И неизвестно, как бы сложилась его судьба, не женись он на княжне Гагариной, это открыло ему двери в высший свет.

Вся Москва знала, что Павел Федорович не только собиратель предметов древности, но ученый, который мог безошибочно дать оценку тому или иному предмету. Большой специалист в своем деле и обладатель великих знаний.

По-хорошему, нам следовало начать свои поиски с беседы с ним. Но здесь возникал ряд сложностей. Первая: Павел Федорович представитель высшей знати, а мы с Иваном всего лишь купцы третий гильдии, считай, пыль на его сапогах. Согласится ли он принять нас? И второе: на лето все дворянство разъезжалось из города по своим загородным имениям. Москва летом была вонюча из-за работы золотарей: канализацию еще не изобрели, и выгребные ямы вычищали вручную. Если зимой вонь сковывало морозом, то летом…

К тому же эта невыносимая желтая пыль, от которой не спасала ежедневная уборка. Как известно, лошадки не выбирают место, где погадить. И вот этот навоз, размолотый в мельчайшую пыль колесами и копытами, проникал повсюду. В мои черные одежды он вгрызался замертво. Хоть выбивай его, хоть выстирывай, только крепче впивался.

Другое дело за городом, на природе. Можно по лугу гулять или бесконечно пить чай на веранде, обсуждая политику и завидуя революции во Франции. Можно играть в бадминтон, новомодная игра, захватившая всех. Одним словом, только мещане и купцы оставались на лето в городе.

И как поступить? Дожидаться осени? Москва наполнялась людьми ближе к середине сентября. Почитай, два месяца ждать. А я в азарте.

Обговорив ситуацию, мы с Иваном решили для начала заявиться в городской дом Павла Федоровича. В нем на лето должна оставаться прислуга и управляющий. Объяснимся и спросим совета, как нам следует поступить. Мы разумно предположили, что за коллекцией Карабанова ухаживают нанятые люди. Возможно, они окажутся нам полезны?

С адресом заминки не случилось. Московские извозчики прекрасно знают, где кто живет, так что за звонкую монету привезли нас к дому Павла Федоровича.

На звонок вышел слуга. Первым делом мы представились, а после рассказали о цели нашего визита и попросили свести нас с помощником хозяина.

— Вам нужен Иннокентий Всеславович Ордынской, он заведует коллекцией хозяина. Но сегодня его нет. Он будет завтра с десяти утра, я передам, что вы приходили, — с уважением и, как мне показалось, даже с участием предложил слуга.

Поблагодарив за помощь и подсказку, мы условились приехать завтра. Иван проводил меня до дома, а сам умчался к Захару. Они дорабатывали красочные плакаты для лавки и будущих выставок Ивана.

На следующий день мы поехали на встречу пораньше, предположив, что в десять утра Иннокентия Всеславовича можно застать, а дальше его планы нам неведомы, вдруг уедет на весь день.

На звонок открыл двери вчерашний слуга, мы вновь объяснились, вернее, объяснялся за двоих Иван. После чего слуга впустил нас в холл, милостиво разрешил присесть на диван, сам же послал за Иннокентием Всеславовичем.

Мы послушно опустились на предложенное место и во все глаза разглядывали богатое убранство дома. Стены обтянуты нежно-голубой тканью и практически целиком закрыты картинами в объемных золоченых рамах. Сцены сражений перемежались с пейзажами. В холле находились не только картины. На одинаковом расстоянии были расставлены статуи, изображающие римских богов и богинь, а возможно, просто знаменитых людей, одетых в древнеримские одежды.

Напротив входной группы расположилась величественная лестница, на пролетах которой также виднелись статуи. Я так поняла, что либо места для хранения произведений искусства закончилось, либо хозяин настолько гордился собственной коллекцией, что распределил ее по всему дому, а не собрал в отдельном помещении. В общем, роскошно, богато, но не кричаще, каждая картина гармонично вписана в интерьер. А статуи лишь подчеркивают тонкий вкус хозяев дома.

— Федор, тебе следовало проводить гостей Павла Федоровича ко мне. А как они передумают продавать картины, или что там у них? Хозяин с меня спросит.

Откуда-то справа вначале послышался высокий и громкий мужской голос. А уже после показался его обладатель. Небольшого роста, излишне полный пожилой мужчина. Макушка совершенно лысая, а с висков свисают жидкие пряди седых волос. Испещренное оспинами рыхлое лицо с мясистым носом довершало картину.

— Добрый день, Иннокентий Всеславович Ордынской к вашим услугам. Прошу простить, господа, Федор всю жизнь служит у хозяев, много чего повидал, во время нашествия французов не бросил дом, а, как мог, его защищал. С тех пор очень придирчиво относится к незнакомцам. Уж сколько господин его ругал, а все без толку.

Рассыпался долгими извинениями он. Причем, несмотря на явно излишний вес, движения его были резкими, ладонями он проделывал немыслимые фигуры перед собой, ни на секунду не опуская их.

— Ну-с, что вы принесли?

Быстро убрав руки за спину, Иннокентий Всеславович принялся перекатываться с пятки на носок, с любопытством разглядывая наши пустые ладони.

— Простите, вас, должно быть, неверно уведомили о цели нашего прихода. Мы разыскиваем художника по имени Оникс. Он был сравнительно молод еще до войны, так нам рассказал его случайный знакомый. — В переговоры вступил Иван.

— Оникс… Оникс…

Пальцы Иннокентия Всеславовича стремительно проверили пуговицы на жилете. Нижнюю расстегнули и снова застегнули. Пригладили округлый живот, а затем вновь скрылись за спиной.

— Что он пишет? Чьи заказы выполняет?

— Изображает простых женщин в разных позах. Он пишет без заказов, а готовые холсты предлагает в одну галерею, — вступила в разговор я.

— И что? Покупают? — с нескрываемой издевкой хмыкнул Иннокентий Всеславович.

— Да. Его картины приглянулись владельцу галереи.

— Впервые о таком слышу. Один случай на миллион.

Он не устоял и начал мерить пространство шагами. Затем резко остановился:

— Вы можете сообщить имя хозяина галереи?

— Князь Александр Вальдемарович Буржуа, из Великого Новгорода.

— Не знаю таких, должно быть, из новых богачей, скупают все подряд. Им хоть березу нарисуй, хоть портрет — все едино. Ничего не смыслят в современном искусстве, вот и скупают все подряд. А ведь этому нужно годы учиться. Вот, например, Павел Федорович… Знаете ли вы, сколько книг он прочел? Сколько бессонных ночей провел в изыскании схожести и различий мазков на полотнах одного и того же художника?

А дальше мы прослушали краткую хвалебную оду хозяину дома. Минут так на тридцать.

И когда я уже совсем ошалела, то выбрала момент, пока рассказчик набирал в грудь воздуха для дальнейшего рассказа, и непочтительно его прервала:

— Значит, вы не слышали о таком художнике?

Иннокентий Всеславович запнулся, переключая внимание с благоговейной персоны хозяина на незнакомого художника.

— Не слышал. Но Павел Федорович не увлекается современными художниками, он утверждает, что талант в людях практически иссяк. Не родит земля Рембрандтов и Тицианов… И я отчасти согласен с ним. Но могу поспрашивать у знакомых, правда, мне нужно их как-то заинтересовать, разговорить, в конце концов.

Я без разговоров сунула ему два рубля серебром.

— Еще восемь.

— Три. — Нашел, с кем торговаться. — И только по результатам. Когда сообщат адрес этого художника, — решительно заявила я.

Нет, я не против платить, но исключительно за информацию.

— Ну, хоть пять, — жалобно попросил, а не потребовал собеседник.

— Будет информация, обговорим доплату. Пока три — и точка.

Иннокентий Всеславович недовольно скривился. Но попросил вернуться через неделю, раньше он не успеет собрать сведения.