Глава 43

— Иван, нам надо серьезно поговорить, — заявила я решительно, когда он вечером заглянул ко мне в комнату.

— Что-то с Лизой? — Иван встревоженно переводил взгляд с меня на ребенка.

— С твоим домом и прислугой.

Выражение его лица сменилось с тревожного на удивленное.

— У тебя в доме бардак, а прислуга обленилась.

Я подкрепила свои слова фактами, после чего перешла к вопросу воспитания его сына.

— Ребенка чрезмерно опекают, он вырастет лентяем и тунеядцем. Кому ты семейное дело будешь передавать?

Я говорила с жаром, рассказывая, как мы присутствовали на обеде, посетовала, что Алексей даже не умеет ложку держать. Говорила и говорила, а Иван, слушая меня, словно обмяк. Опустил плечи и избегал смотреть в глаза.

После окончания моей гневной тирады наступила тишина.

Иван молчал долго. Я уже прокрутила в голове весь разговор, может, чего лишнего наболтала?

— Дом на женщине, я занят работой, — сухо сказал он.

Это истинная правда. Так заведено, что обустройством быта, всего, что касается дома, занимается жена. Она здесь хозяйка, и ее слово непререкаемо. А внешним, зарабатыванием денег, занимается муж.

Иван вдовец, бизнес был в упадке, поэтому все силы он тратил на это, а сейчас, когда появились первые деньги и открылись перспективы, он и подавно всецело ими поглощен. Добавьте к этому мои заботы, что так же легли на его плечи.

— Давай договариваться. Пока я живу в твоем доме, позволь мне привести его в порядок. Обещаю, что не буду требовать лишнего, можешь спросить у моих, я никого не наказывала, не била. Мне лишь нужна чистота и порядок в доме, а еще позволь мне заняться воспитанием твоего сына.

Глаза Ивана вспыхнули благодарностью. Он взял мою руку и поцеловал. Впервые это сделал, чем привел меня в смятение. Что я такого сказала?

— Прошу, будь хозяйкой в моем доме.

Прозвучало двусмысленно. Я ведь не управляющая домом, я в первую очередь купчиха.

— Пока я живу в твоем доме — согласна.

Ответила я с оговоркой, на всякий случай.

Я чувствовала, что Иван питает ко мне чувства. Да и мне он импонировал. Но ни о какой помолвке, а уж тем более о свадьбе и речи не могло быть. Тому есть препятствия — мой и его траур. Но это не помешает нам получше приглядеться друг к другу.

Иван тут же пригласил Галину и объявил, что с этого момента я являюсь распорядительницей его воли в доме и мои приказы следует исполнять равно так же, как и его.

Глаза Галины зло сощурились, а на скулах заиграли желваки.

— Завтра начинаем генеральную уборку дома. Передай всем, чтобы были готовы.

Не удержалась я и плеснула масла в огонь. А работа предстояла немалая. Насколько я увидела, к саже на стенах относились снисходительно. Вернее, ее старательно не замечали. То же касалось пыльных штор, половиков. Все это предстояло привести в порядок.

В ответ Галина лишь кивнула и, получив разрешение, ушла.

Иван поделился последними новостями: похороны прошли гладко, много народу собралось, оплакивали погибших в пожаре. Сошлись на том, что на все Божья воля. Отпели в церкви, схоронили и затем помянули всем миром.

Василий нашел вдову с шестью детьми, что еле сводила концы с концами, и предложил ей готовить для фабрики завтраки и ужины. Та бросилась ему в ноги со слезами благодарности, уверила, что все останутся довольны и Василий никогда не пожалеет о том, что обратился к ней. Договорились так: продукты привозит Василий, плюс оплачивает готовку по двадцать рублей в месяц.

— Можно было и подешевле сторговаться, да пожалел он вдову. При этом просил передать: если ты ругаться станешь, он из своих денег станет приплачивать.

Тоже мне, благотворитель нашелся. Неужто я когда ужимала его деньгами? Надо, значит, буду платить.

Еще приезжал Иннокентий Всеславович Ордынской, что из галереи Калабанова. Отчитался, что о художнике Ониксе никто из его знакомых не знает. Намекал на вознаграждение за информацию, но Иван ему отказал: нет результата, следовательно, и денег не будет. И правильно.

Утром я велела Галине собрать всех не занятых работой слуг. Всего их пришло две старухи и Аня, которую приставлял накануне ко мне Иван. Негусто. Но если добавить мою Наську, то постепенно все перемыть можно.

Рядом стоящей Дусе я коротко описала перспективы предстоящих работ.

— Нам в ближайшие неделю-две предстоит отмыть дом. Ничего сложного: шторы и половики перестирать, стены, мебель и потолок отмыть от сажи. Как должна поддерживаться чистота в доме, знает моя управительница домом Дуся. — Я представила старуху. — Отныне ее слово — закон. А после того как отмоем дом, она же научит как поддерживать его в чистоте. На этом у меня все.

Я махнула рукой, чтобы расходились, но старухи перешептывались между собой, и наконец одна задала вопрос:

— А ты чьих будешь? Аль невеста Ивана нашего?

— Мой дом сгорел, я такая же купчиха, Иван Степанович предложи кров, и я согласилась.

— Значит, не хозяйка здесь? — допытывалась старуха.

— Хозяйка. Так вчера решил Иван Степанович и уведомил Галину.

Я перевела взгляд на нее. Старуха лишь пождала губы, и без того стянутые недовольной гримасой, но кивнула.

— А коль хозяйка, то, стало быть, невеста? — не унималась другая.

Отчасти она права, женщина не может вот так захотеть и переехать в дом к мужчине. Есть строгие правила, и никому не дано их нарушать. Поселиться в доме мужчины может родственница, это допускается, но хорошо бы, если ее сопровождает родственник-мужчина, или она должна быть в преклонных летах, или вдова.

Я же ни то ни другое. Отсюда волнение, шепотки и пересуды за спиной.

— Я с семьей являюсь гостьей Ивана Степановича. Пока мой дом не отремонтируют, буду жить здесь. Достаточно разговоров. Идите работать.

Не хватало мне еще перед слугами оправдывать свое появление, но на будущее следует продумать легенду.

Жар у Лизы спал, и мы отправились немного поиграть с маленьким наследником империи Абрикосовых, затем остались на обед, где разделили свои функции. Лиза показывала Алексею, как следует обращаться с ложкой, у нее это получалось лучше всего, да и не пугался ее малец. Я же успокаивала ее няньку. Та была готова кинуться на меня с кулаками, дескать, издеваюсь над крохой, требую с него невозможного, неровен час он вообще голодным останется, истощает да умрет ненароком. А виной всему я, а накажут ее. И в слезы.

Но ничего, справились. Поздно я сообразила на время обеда отправить ее погулять. Ну, в следующий раз, на ужине, непременно избавлю ее от переживаний.

После обеда, пока нянька в слезах укутывала Алексея для прогулки, я нашла Дусю и осведомилась, как ведет себя прислуга, как продвигается уборка.

— Морды воротят, отлынивать пытаются, но я им спуску не даю, — коротко отчиталась она.

Прогулка прошла великолепно. Дети извазюкались по самую макушку в непросохшей грязи. Вначале упал Лешка, его кинулась поднимать Лиза, да он утянул ее за собой. А дальше у них началось веселье под названием: кто грязнее домой вернется.

Я не вмешивалась в их игры, одежду можно отстирать, а вот научиться владеть своим телом ребенок должен самостоятельно.

Нянька, правда, рыдала при виде детских забав, но я строго ей сказала, что если будет вмешиваться — рассчитаю. Вернее, похлопочу, и Иван ее выгонит. И угроза возымела действие.

Вечером, как и обещала, я написала письмо князю Буржуа в Новгород, в котором честно описала ситуацию: никакого художника по имени Оникс московские галеристы не знают. А про себя подумала, что и не до него мне сейчас.

Адрес князя куда-то запропастился, но я рассудила, что в Новгороде он не последний человек, поэтому конверт так и подписала: Великий Новгород, князю Александру Вальдемаровичу Буржуа.

Запечатала и попросила Ивана завтра его отправить.

Последующие пять дней существенно не изменились. Я занималась домом и воспитанием Алексея. Отчего-то мне до зубной боли не хотелось смотреть на свой сгоревший дом. А строителей пока не нашлось. Ну, приду я на фабрику, покажусь, а дальше что? Нет, уж лучше дождусь, когда найдутся желающие отремонтировать, а там уже приду и разом порешаю дела.

А через пять дней, днем, в неурочное время, примчался Иван с Иннокентием Всеславовичем и упакованной в бумагу картиной. Глаза у обоих напуганные, руки слегка подрагивают.

— Прислали на адрес галереи и просили передать лично в руки Авдотьи Никифоровны Боровиковой, — дрожащим голосом, заикаясь, объяснился помощник Карабанова.

Внутри шевельнулось нехорошее предчувствие.

Когда сняли бумагу, я попятилась назад. На картине была изображена женщина, лежащая на лугу, раскинув руки. Она улыбалась, но улыбка словно застыла в веках. А внизу стояла подпись: О. Никс.