Глава 56

Вот это я попала! Оглядывая подвал, я не могла поверить в происходящее.

Помещение совершенно крохотное, метра три на три. Из мебели — ничего. Только выпирающая из стены печь, ну хоть так. На полу солома, окон не видно в полумраке, равно как и приток свежего воздуха практически не ощущался.

Как же так меня угораздило? Сама, собственными ногами пришла, вернее приехала, в ловушку. Я почесала затылок. Ай, там набухала приличная шишка. Ладно. О том, как я здесь оказалась, подумаю позднее. Сейчас надо собраться и придумать план побега. Все другие задачи не имеют значения, только свобода.

В этот момент послышался скрежет, а следом дверь со скрипом открылась и на пороге возник Ефим. Вначале зорко осмотрел мою темницу, затем занес ведро и разместил у двери. Следом другое, и в конце поставил тарелку с куском хлеба.

— Спасибо, Ефим, — я попыталась улыбнуться, но тут же острая боль пронзила губу, а из подсохшей коросты начала сочиться кровь.

Мой надзиратель ничего не ответил, вышел и закрыл за собой дверь.

Так, посмотрим, что за дары мне принесли.

Первое ведро было наполовину заполнено водой, и на дне кружка. Отлично, сейчас умоюсь, освежу лицо и разум и буду выбираться отсюда. Вернее, продумывать план.

Второе — помойное.

Есть я не хотела, но сухарь бережно упрятала в карман. Еда всегда сгодится.

Мылась с наслаждением, и каждое прикосновение холодной воды приносило облегчение. В конце я щедро намочила край шали и приложила к саднящему лицу. Стало полегче.

Легла и первым делом проверила свои активы. Серьги с жемчужинами в память о поездке с Иваном в Петербург я сняла и убрала в карман. Невелико богатство, но на подкуп Ефима или его сменщика подойдет. К тому же я могу пообещать за свое спасение деньги, а серьги отдам в качестве жеста доброй воли и залога добрых намерений.

В кармане завалялось несколько рублей и мелочь. Добавлю к выкупу за свое спасение. А больше ничего. Ну кто бы взял на короткую встречу кошель с деньгами? Вот и я не взяла.

Негусто, но есть с его начинать.

Итак, насколько я убедилась, с князем разговора не получится. От своей ненависти он умом тронулся.

Остается надеяться на подкуп охранников, и, как рассветет, я еще внимательно обследую свою камеру. А вдруг обнаружу окно, в него можно кричать и звать на помощь. Так себе план, но за неимением лучшего…

Это еще мне повезло, что здесь тепло. Я сгребла в кучу солому, устроив себе подобие гнезда, затушила свечу и, накрывшись платком, улеглась.

Иван сейчас, наверно, десятый сон видит и не знает, в какой беде я оказалась. Пацаны, как мне кажется, обошли весь центр, набрали сладких булок и завалились к себе обмениваться впечатлениями. Да тоже уже, поди, спят.

Я помолилась, рассказала Грише свою беду и попросила его о помощи. Даже слегка пошантажировала его тем, что от меня сейчас волею судеб зависит жизнь его дочери, а значит, продолжение рода. Следовательно, ругай не ругай, а на выручку собираться надо.

Как заснула, я и не заметила, наверняка стресс так сказался, и голова решила меня «отключить».

Утром открылся один глаз, второй заволокло пленкой, и еще он здорово затек. Я не сразу сообразила, почему сплю в платье и вообще где я. А когда сообразила… Начала вести мысленный диалог с Ефимом. Уговаривать его. Попытаться перетащить на свою сторону.

Камера моя освещалась единственным окном под потолком. Крошечное, больше похожее на вентиляционное. Но за ним свобода! Я подошла и попыталась дотянулась рукой до спасительной дыры. Не пальцы задевали лишь край.

Прислушалась — тишина.

Покричала:

— Помогите! Меня похитили! — Тот же результат.

Умылась, помолилась, напилась воды из того же ведра и села, обхватив колени, в ожидании, когда придут меня проведать.

И словно услышав мои мысли, засов с обратной стороны двери заскрежетал. Следом открылась дверь, в проеме застыл Ефим, внимательным взглядом обводя мою камеру и меня.

— Божьего дня тебе, Ефим.

Требовалось расположить его к себе, чтобы затем подкупить и выбраться на свободу. И начать следует с вежливого общения.

Но в ответ я не услышала и слова.

— Ефим, принеси мне иконку? Я молиться стану, за себя, за тебя, за дочь свою малолетнюю, за мужа покойного.

И вновь ответом мне была тишина. Ефим стоял в дверях и лишь исподлобья, насупившись, смотрел на меня. Значит, плохо стараюсь.

— Дочурка у меня Лизонька, пятый годок ей. Осталась в Москве, а я места себе не нахожу, скучаю по ней, каждая поездка по делам душу мне выжигает расставанием.

Я даже носом похлюпала для верности, а в ответ тишина. Может, он детей не любит? Я тут же сменила тактику.

— Два с половиной года вдовой живу. Муж мой Гришенька застудился на Масленицу, слег и вскоре помер. А какой добрый был, заботливый. Ты на него чем-то похож. Ох, как же тяжело мне без него. Да разве бы я стала по другим городам мотаться при живом-то муже? Забрал Господь свет очей моих, как же мне трудно одной.

Вновь похлюпала носом, взывая Ефима к жалости. А он продолжал молчать. Вот пень!

Я закрыла лицо руками и изобразила плачь, но и этим ничего не добилась, ибо, не говоря ни слова, мой надзиратель вышел, противно заскрипела дверь. Я отняла руки и от бессилия ударила кулаком в соломенную подстилку.

Неужто у него вместо души камень?