Глава 30

Кабинет банкира Воробьёва. Банк.

— Иван Перфильевич, — заискивающе улыбаясь, говорил Воробьёв, протирая влажным платком распухший нос, отчего звучало несколько гнусаво: — Я же всё сделал правильно?

Елагин Иван Перфильевич сидел в кресле, в руках у него был небольшой круглый пузатый бокальчик, в котором плескалось что-то коричневое. Он периодически подносил его к носу, как будто стараясь перебить неприятный запах, но ничего из него не отпивал.

— Да, Владимир Петрович, хорошо, у вас получилось, много людей собралось, я видел, там и газетчики подоспели.

— Так, Иван Перфильевич, я ж намеренно вызвал двух заранее.

— Это весьма предусмотрительно с вашей стороны, Владимир Петрович. Пусть завтра во всех газетах будет статья о том, как развлекается молодая разведённая дочь купца Фадеева. Чем больше негатива сейчас будет вокруг её персоны, тем нам лучше.

Елагин снова понюхал жидкость в бокале.

— Я ещё встречусь кое с кем из купеческой гильдии, поговорю, после такого её точно должны будут оттуда изгнать.

— Да-да, я всё сделаю, как вы скажете, — подобострастно сказал Воробьёв.

Елагин нахмурился, строго взглянул на Воробьёва:

— Сами ничего не предпринимайте. Вы уже один раз сделали… у вас было простое задание: вам нужно было жениться, дождаться смерти её отца и передать нам лес. А вы что натворили?

— Простите, простите, Иван Перфильевич, кто ж знал, что она сбежит? — ответил Воробьёв.

— Ну так кровь-то не водица, Владимир Петрович, может, и не сильно отец её учил, а только, видать, проснулась в ней его сноровка, ведь не просто так он с нуля до миллионщика вырос. — Глаза Елагина слегка затуманились, будто он вспоминал что-то.

— В общем, делаете только то, что я вам говорю. Не надо ничего от себя придумывать, — продолжил он. — А Вера Ивановна должна стать в таком состоянии, чтобы ей стало всё равно, кому и что продавать. А я уж со своей стороны, так и быть, подмаслю.

***

Вера

Скандал удалось замять, В какой-то паршивенькой газетёнке, правда, всё-таки напечатали статью о происшествии в центре столицы, но Рощин каким-то образом договорился о том, чтобы выкупить весь тираж, и стоило это не так уж и дорого.

Вера своё спокойствие и репутацию ценила дороже. Но с того дня Вера зареклась без охраны ходить.

Её не отпускало чувство, что Воробьёвым зачем-то это всё было подстроено. Ну как может деловой человек так себя на людях повести?! Вот только зачем это ему, да ещё и при его крупном клиенте?

Но, тем не менее, от Воробьёва всего можно было ожидать. Тем более что дело о похищении человека ещё не было закрыто, что-то там исправники затягивали. Рощин сказал, что дело ушло наверх, потому как им заинтересовалась Тайная канцелярия.

Вера пыталась выяснить у Алексея Потапова, но он пока молчал, сказал лишь одну фразу: что связано это со старообрядческим движением, но делать будут в абсолютной тайне, потому как дело это весьма опасное.

Вера помнила из истории своей страны, да и здесь этого не избежали, как старцы не жалели ни детей, ни женщин, закрывались в своих скитах и сжигали сотнями людей, и она очень хорошо понимала, что, вероятно, и Шувалов, и, наверное, сам император очень хотят избежать повторения этой ситуации.

Но вроде как пока не трогают её, и ладно. А Марфе Рощин пообещал справить документ, сделать ей настоящий, как при утере.

Марфа, правда, из дома выходить отказывалась. Как услышала, что Веру обвинили в её похищении, да про старца стоило только сказать, вдруг завыла тоненько, забилась в угол, а потом выскочила из него, в Веру вцепилась руками, упала на колени, и Вере так страшно стало, как Марфа, пытаясь что-то сказать, мычала, издавая звуки мало похожие на слова, что Вера сама упала на колени, обняла и сквозь слёзы говорила:

— Марфа, Марфушка, не волнуйся, никому тебя не отдам. Мы с тобой вышли из этого ада. Никаким старцем, никаким Воробьёвым нас с тобой не заполучить.

Марфа успокоилась, она вообще быстро отходила. Но из дома выходить отказывалась, и если раньше ещё как-то и с Верой в магазин могла съездить и с Домной Афанасьевной на рынок, то теперь дальше порога не выходила.

«Ничего, — думала Вера, — отойдёт, победим Воробьёвых и отойдёт».

***

Сегодня Вере привезли проект, первый прикидочный чертёж торговых рядов. Архитектором был сын иммигрантов из Кравеца*, обрусевший немец, так его про себя Вера называла, — Эрнест Корнилович Эйцен.

(*Европейская страна, аналог Германии)

Вера поговорила до этого с четырьмя архитекторами, но ни один не показался ей достаточно сумасшедшим, чтобы понять её идею. А этот, как ни странно, понял.

Расчёты по проекту Вера делала сама, а отцовский счетовод ей помогал, грамотный был счетовод, но он больше перепроверял её расчёты, удивлённо на неё поглядывая: видно, не ожидал, что дочка купца, до этого никаким образом не проявлявшая интереса к купеческим делам, вдруг проявит недюжинную смекалку и уровень образования, достаточный для того, чтобы сделать технико-экономическое обоснование.

В понедельник Вера собиралась на встречу к барону Виленскому, пригласили Веру в его кабинет в Кремле.

Вера очень волновалась и уже несколько раз перепроверяла расчёты. Дошло до того, что счетовод отца сказал:

— Всё верно, Вера Ивановна, но забираю я этот расчёт и отдам вам в понедельник с утра. Хватит уже, всё мы с вами проверили миллион раз, я ни разу ещё такого великолепного расчёта не видел. Даже если передаст барон это самому Штиглицу, министру финансов, то помяните моё слово, и Штиглиц такого ещё не видел.

Вера устало улыбнулась. Умом она согласилась со счетоводом, но по эмоциям ей казалось, что это какой-то один из важных экзаменов здесь, который определит всё, что будет дальше.