Глава 61

И ведь зашла не стучась, из чего Вера сделала вывод, что мамушка за ней приглядывает. Домна Афанасьевна прошла к небольшому столу рядом с диваном и стала расставлять чай, как ни в чём не бывало, как будто и не проходила она мимо Веры и графа, стоявших посередине кабинета и недвусмысленно обнимавших друг друга.

— Спасибо, Домна, — сказала Вера, улыбнувшись, но Домна Афанасьевна уходить не собиралась.

— Давайте, садитесь, — сказала она, — пейте чай.

— Что-то давно вы у нас не были, ваша светлость, — обратилась она к графу, — всё дела государственные? — спросила она.

Ну, граф был не мальчишка, поэтому не растерялся:

— Домна Афанасьевна, давайте‑ка я вам тоже кресло переставлю, да сядете с нами, чаю попьёте.

Чем и смутил старую экономку.

— Ой, да что вы, — замахала руками Домна Афанасьевна на графа, — скажете тоже! Ну куда ж мне к вам и за стол!

И щёки у Домны Афанасьевны покраснели от удовольствия.

Убедившись, что и Вера, и граф сели за небольшой чайный столик в достаточном удалении друг от друга, она поклонилась и сказала:

— Ну, ладно, пойду я, у меня дела, — и, хитро поглядев на них, добавила: — Я ещё к вам за посудой зайду.

Вера улыбнулась, и на лице графа тоже была понимающая улыбка.

Когда за Домной Афанасьевной закрылась дверь, Вера сразу же ухватилась за чашку, но, по доброй купеческой традиции, не стала наливать горячий чай в блюдечко, просто держала чашечку в руке. Было очень удобно, не нужно было ничего делать.

Граф Морозов поглядел на красивую тарелку, на которой лежали красивущие румяные пироги.

— Пироги, — сказал он, будто не зная с чего начать, — вкусные у вас пироги, Вера Ивановна.

Вера улыбнулась:

— Я так рада, Якоб Александрович, что вы приехали, — и, смутившись, опустила глаза.

— Простите, Вера Ивановна. Я тоже, увидев вас, не совладал с чувствами, очень соскучился, — граф вздохнул, — но Домна Афанасьевна права, негоже нам с вами по кабинетам прятаться. Поэтому на днях собираюсь к родителям поехать, благословение просить. Вернусь, и всё честь по чести сделаем. Буду просить вас оказать мне честь стать моей супругой.

А Вера вдруг почувствовала какое‑то странное волнение: с одной стороны, это была волна радости, но, с другой стороны, что‑то было не так, как будто было бы было что‑то ещё, о чём граф не договаривал.

И, наверное, если бы Вера была двадцатилетней Верой Фадеевой, то она бы ответила «да», сразу и не раздумывая, но она была взрослой женщиной, пережившей не одну влюблённость и желавшей ясности во взаимоотношениях, именно поэтому она спросила:

— Это вы сейчас только решили, Якоб Александрович?

— Нет, Вера Ивановна, я всё решил ещё когда разыскивал вас по костромским лесам, решил, что найду и уже от себя не отпущу.

И тут Вера поняла, что её смущало, ведь кроме его «я по вас скучал», других признаний не было, а ей, как любой женщине, хотелось, чтобы он сказал…

Граф молчал, смотрел на Веру.

Вера, ругая себя внутри последними словами, и убеждая «да, скажи ему - да», вместо этого спросила:

— А зачем вам жениться на мне, Якоб Александрович?

Судя по реакции графа, такого вопроса он не ожидал, и, прежде чем ответить, несколько мгновений молчал.

— Какие вы, однако, Вера Ивановна, вопросы задаёте, — на лице у графа заиграли желваки, и Вера вдруг поняла, что он не скажет ей, что влюблён. И про себя вдруг решила, что если он не скажет ей, что влюблён, то она ему откажет, и сердце вдруг дрогнуло, покрываясь трещинами.

— Вы, Вера Ивановна, необыкновенная женщина, — сказал граф Морозов. — Я ведь и думать не думал, что, вытаскивая вас из озера, окажусь так связанным с вами.

Граф снова пару мгновений помолчал, прежде чем продолжить.

— Жизнь у меня была непростая, и я уже не так молод, — сказал граф, — но в вас я вижу родственную душу, с которой смогу идти по жизни рука об руку.

Граф взглянул на Веру, и Вере показалось, что он видит, что она ждёт от него, но намеренно не говорит, потому что нет этого, а неправду он ей говорить не хочет.

Граф продолжил:

— Ваше умение создать вокруг себя уют, ваши таланты… Да и мы с вами не безразличны друг другу.

Вера чувствовала, что в глазах собираются слёзы.

— Якоб Александрович, вы меня любите? — спросила она, отчаявшись это услышать.

Морозов вздохнул:

— Вера Ивановна, а что есть любовь?

Вера замерла и, сдерживая слёзы, отчего голос немного охрип и подрагивал, сказала:

— Любовь — это желание быть всегда рядом с кем‑то, желание, чтобы он был счастлив, и быть счастливой рядом с ним. Ведь любовь — это чувство, которое убирает из нашей души всё плохое, и мы становимся лучше, и хотим весь мир сделать лучше вокруг нас.

— Как интересно вы описываете это чувство, — сказал граф, — но я не буду обманывать вас, Вера Ивановна, и надеюсь, что вы поймёте, ведь вы уже не восторженная девица, не знающая жизни и понимающая, что в жизни ведь всякое бывает. А я… Мне кажется, Вера Ивановна, я и вовсе на любовь не способен, но уважение, защиту и верность, всё это готов отдать вам.

Вера вдруг почувствовала, что ещё слово, и у неё польются слёзы. Она встала от стола, отошла к окну, отвернувшись от графа, чтобы он не видел её слёз. Почувствовала, как он подошёл к ней со спины, руки его легли на её плечи. Руки у него были большие и тёплые.

— Вера, — сказал граф, — я человек сломленный, но вы мне очень нравитесь, и я не могу себе представить мир без вас.

Вера вздохнула про себя и подумала, что, видно, такая её судьба: что в прошлой жизни не было такого, чтобы её любили так, как она, так и в эту, видать, то же самое у неё. Но она получила второй шанс. Так что же, она снова пойдёт на эти компромиссы, зная, что он любит другую, а она будет довольствоваться тем, что останется?

Она повернулась, посмотрела в глаза графа. «Любимые глаза», — подумала она, проваливаясь в синеву.

— Якоб Александрович, — сказала она, чувствуя, что каждым словом забивает гвозди, — я… я не могу выйти за вас замуж.

Глаза Морозова расширились, и в них возник вопрос, но Вера не стала дожидаться, когда он спросит, и сама сказала:

— Я люблю вас, Якоб Александрович, сильно, всей душой. Я хочу, чтобы вы были счастливы, но ваши признания звучат так, что вы… вы думаете, что не можете быть счастливы со мной. Поэтому нет. Может быть, вам удастся обрести любовь, а я не хочу вам мешать. Простите.

И Вера, не в силах больше смотреть на Морозова, обошла его и пошла к столу. Села, взяла чашку. Чай уже немного остыл, его можно было пить.

Морозов обернулся, посмотрел на неё:

— Я вас услышал, Вера Ивановна, и понимаю, о чём вы говорите. Простите, не хотел вас обидеть.

Вера думала, что он уйдёт, но Морозов присел напротив неё, подлил чаю ей, подлил себе. Лицо его приняло выражение, с которым она его видела в коридорах Кремля возле кабинета Штиглица, и Вера вдруг поняла, что есть что‑то ещё, и Морозов теперь не знает, как об этом сказать.