Глава 10

— АНФИСА —

Несколько дней в море – это, скажу я вам, не прогулка на круизном лайнере. На круизном лайнере у тебя все удобства и всё включено, а здесь?

Здесь ты стоишь в тесной каюте, протираешь лицо мокрой тряпкой и мечтаешь о том, чтобы снова погрузиться в горячую воду целиком, и нормально помыться.

А ещё меня возникла проблема с волосами.

Мне стало казаться, что у меня в волосах завелась какая-то живность.

Сперва я списывала это на психосоматику, ведь мозг у нас коварный, и начинает придумывать всякое.

И пришла однажды жуткая мысль, что, а вдруг у меня завелись вши? Или меня кусают блохи, которые переносят чуму?

Мозг – штука коварная. Стоило только подумать о блохах, как тело начинало чесаться вообще везде. И на голове, шее, руках, и в таких местах, о которых девице из девятнадцатого века даже думать не полагается.

Я трясла волосами над белой тряпкой, не выпадет ли что-то?

Вглядывалась в швы платья, нет ли непрошеных гостей?

Чесалась, как обезьяна в зоопарке, и начинала люто ненавидеть этот век.

Георгий, видя мои мучения, однажды спросил:

— Анфиса, у тебя всё в порядке?

— Да! – рявкнула я, в очередной раз запуская руку в волосы. – Не знаю! Просто мне кажется, что у меня в голове живёт отдельная цивилизация!

Он удивлённо поднял бровь. Я махнула рукой и отвернулась.

Проблема была в пресной воде. Её запасы на корабле строго учитывались. Она нужна в первую очередь для питья и приготовление пищи.

Морская вода для мытья не годилась, потому что соль сушит кожу так, что потом зачешешься ещё сильнее, а волосы после неё превратятся в паклю, которую потом проще будет полностью сбрить.

Я пробовала ополоснуть руки за бортом, эффект был ужасный. Кожа стянулась и стала шершавой.

Но в Гельсингфорсе, слава богу, запасы воды пополнили, и капитан Степан Ильич, видимо, проникшись ко мне уважением после моих инженерных советов, сжалился и выделил нам с Георгием отдельную бочку пресной воды.

— Только вы уж экономно, барыня, – предупредил он. – Пресная вода на корабле – золото.

— Я буду экономнее, чем скупец над сундуком! – поклялась я.

Бочку закатили в общую помывочную. Это было крошечное помещение рядом с камбузом, где обычно матросы обтирались после вахты.

Там была печка, которую можно было растопить, и деревянная лавка.

Никакой ванны, или самого примитивного душа, просто пустая комната с наклонным полом для стока воды.

Но для меня это уже был дворец, потому что можно хоть как-то, но помыться!

Перво-наперво я решила нагреть воду. Потому что кто знает, откуда эту воду набрали? Может, из какого-нибудь водоёма, куда горожане всё дерьмо выливают. Я помню по фильмам и книгам, что в девятнадцатом веке с санитарией дела обстояли туго.

Я раздобыла у кока две большие кастрюли, которые он нехотя одолжил мне, наполнила сначала одно водой из бочки и поставила на горелку, которая работала на китовом жире, и воняло от неё, как от помойки в разгар жары, но грела она хорошо.

Кипячение шло туго. Сначала вода никак не хотела закипать, горелка чадила, огонь был слабый, и я простояла над кастрюлей минут двадцать, подгоняя процесс мысленными командами.

Потом вода всё-таки забурлила, и я торжествующе, но пыхтя, как паровоз, сняла кастрюлю с огня, и поставила другую.

Когда вода была готова, я побежала за Георгием. Решила, что сначала надо помыть его.

Ворвалась в каюту и обрадовала мужчину:

— Так, я раздобыла у капитана пресной воды, нагрела её и теперь можно помыться. Сначала я помою тебя.

Георгий в откровенном шоке уставился на меня.

— Что ты сделала? – обалдел он. Мужик явно не ожидал, что его супруга вытворит такое.

— Гор, ты вроде не глухой, – проговорила чуть раздражённо. У меня там вода стоит остывает! – Идём мыться. Живо.

Он поднялся с койки и спросил:

— Почему ты предлагаешь мыться мне первому?

Боже, почему он такой тугодум!

— Потому что ты ранен. Тебя нужно помыть. Я буду делать всё осторожно.

— Анфиса, я не нуждаюсь...

Начинается.

— Нуждаешься. Идём.

— Анфиса.

— Георгий Александрович.

Мы смотрели друг на друга, как два боксёра перед поединком.

Я, как упрямая ослица, а он с тем же выражением благородного страдания, которое я уже успела возненавидеть.

— Послушай, – проговорила я, меняя тактику. – Это не только для тебя, но и для меня. Я сейчас помоюсь, а ты останешься грязным. Потом мы ляжем спать в одной койке, и я снова стану грязной. Понимаешь? Замкнутый круг. Грязь порождает грязь. Элементарная санитария!

Он моргнул и вздохнул.

— Ты хочешь сказать, что предлагаешь мне помыться ради собственной чистоты?

— Именно! Чисто эгоистический интерес.

— Ах, эгоистический...

— Чистой воды эгоизм. Так что идём мыться. Вперёд и с песней.

И он снова сдался.

* * *

Через пять минут Георгий сидел на деревянной лавке, завёрнутый в простыню от пояса и ниже.

Простыню, как и мыло, я так же выпросила у капитана. Простыня была старая, но чистая. А мыло пахло как исконно хозяйственное. Короче, бе. Но зато вошек и блошек, если они есть, должно изгнать, и тогда моя фобия меня покинет.

А вот одноразовой обуви, понятное дело, здесь не водилось, поэтому я придумала свой метод, взяла и поставила перед лавкой таз с горячей водой, чтобы Георгий опустил в него ноги.

После мытья я планировала насухо вытереть ему ступни и дать обуться в его сапоги.

Сама я осталась в одной нижней сорочке.

Вообще-то я бы и её сняла, чего стесняться-то, мы уже проходили это, но побоялась, что Георгия хватит удар.

Он и так сидел с видом человека, который морально готовится к казни.

Бедолага.

Если бы он знал, что я сейчас буду делать, возможно, предпочёл бы казнь.

— Ну-с, начнём, – бодро проговорила я и окунула в таз с тёплой водой чистую тряпку, которую оторвала от другой своей сорочки.

Сначала вымыла ему плечи.

Я подошла к нему со спины, намочила тряпку и осторожно провела по левому плечу. Георгий сразу напрягся. Я чувствовала, как под моими пальцами каменеют его мышцы.

— Расслабься, – велела ему. – Я всё сделаю осторожно.

— Я расслаблен.

Ага, конечно.

Я продолжала водить тряпкой по его плечам, стараясь не задевать раны на спине.

Я смотрела на его тело и не могла не восхищаться.

Это было красивое тело не изнеженного аристократа, а мужчины, который много работал, воевал и не привык сидеть без дела.

Плечи широкие, с рельефными мышцами, которые перекатывались под кожей при каждом движении.

Руки сильные, с выпуклыми венами и мозолями на ладонях, такие руки могут и штурвал держать, и оружие, и женщину.

— Хочу тебе сказать, что у тебя очень красивые плечи, – проговорила задумчиво.

— Что?

— Плечи, говорю, красивые! – повторила громко, чтобы уж точно услышал и понял. – Широкие и мускулистые. Мне очень нравится. Приятно трогать.

Я провела ладонью по его плечу уже без тряпки, просто так, чтобы почувствовать тепло его кожи. Георгий замер.

— Анфиса... я могу и сам помыться…

Стукнуть его что ли?

— Молчи, ладно? Мне в удовольствие тебя помыть. Всё равно тут других развлечений нет.

Он ничего не сказал.

Я намылила ладони и принялась за его руки.

Провела ладонями от плеч до запястий, массируя мышцы, чувствуя, как они расслабляются под моими прикосновениями.

Потом взяла его ладонь в свои руки, перевернула и принялась мыть пальцы каждый по отдельности, от основания до кончика.

— Что ты делаешь? – спросил он внезапно хриплым голосом.

— Тщательно мою тебя.

Он явно был озадачен и не знал, что сказать.

С руками было покончено, и я перешла к груди. Встала перед ним, наклонилась, моя сорочка скользнула по плечу, но я не обратила внимания и провела мыльной тряпкой по его ключицам, грудине и рёбрам.

Под моими пальцами проступали очертания мышц, я видела старые шрамы –светлые полоски на его коже.

— Это откуда? – спросила я, касаясь длинного шрама на боку.

— От сабли. Кавказ.

— Больно было?

— Терпимо.

М-да, диалог у нас шикарный.

Я покачала головой и продолжала мыть.

Опустилась ниже к его животу, и замерла с тряпкой в руке, уставившись на его чудо.

* * *

У Георгия Рябинина был шикарный пресс, чётко прорисованный.

— Анфиса? – напряженно позвал он меня.

— О, Гор, да у тебя не пресс, а произведение искусства! – произнесла восхищённо.

— Чего?

— Не важно, – хихикнула я и встала перед ним на колени.

Георгий замер.

Я принялась мыть его живот круговыми движениями, чувствуя, как под моими ладонями перекатываются мышцы. Я, кажется, даже замурлыкала что-то под нос.

И тут он перехватил мои руки.

— Анфиса, – проговорил он сдавленно. – Встань с колен и прекрати.

— Но я ещё не закончила...

— Встань.

Он поднял меня с колен. Наши глаза встретились.

В его взгляде был шок.

— Ты не должны стоять передо мной на коленях, – заявил он. – Ты не служанка.

— Конечно я не служанка, – ответила тихо. – Я просто хотела... Ой, да ну тебя. Давай я помою спину.

Спину я мыла осторожно, почти невесомо.

Провела тряпкой по плечам, по позвоночнику — там, где не было ран, обходя кровавые борозды стороной.

Потом насухо промокнула чистой тканью. Раны я обработаю отдельно, после мытья, уже в каюте.

— Готово. Теперь ноги.

Он послушно поднял ступни из таза. Я вымыла их, затем вытерла насухо, помогла натянуть сапоги. Потом критически осмотрела его лицо.

— Жаль, что я не могу тебя побрить, а то щетина уже густая.

— Побрить? – переспросил он.

Кажется, его мозг зависал от разрыва шаблонов. По его устоявшемуся мнению, женщина не должна была себя вести так, как вела себя я.

— Ну да… – пожала я плечами.

Георгий смотрел на меня во все глаза. Потом вдруг серьёзным тоном спросил:

— Анфиса, расскажи мне о себе всю правду. И прошу тебя, не бойся.

Я замерла с тряпкой в руке.

— В смысле? Я уже всё тебе рассказала, – проговорила осторожно.

Он мотнул головой.

— Нет, ты ведёшь себя слишком... по-взрослому.

Он помолчал, подбирая слова.

— Ты не боишься меня, мужчину. Спокойно моешь меня и не смущаешься. Ты говоришь со мной, как равная. Даже приказываешь. Юная девушка, дворянка, которую держали взаперти, она не может так. Ты что-то скрываешь.

Я дала себе мысленный подзатыльник.

Анфиса, дура, ты совсем забыла, что играешь роль юной неопытной девицы?

Двадцатилетняя барышня должна трепетать при виде полуголого мужчины, заливаться румянцем, падать в обморок. А ты моешь его, трогаешь, да ещё и на колени встаёшь.

Но отступать было поздно.

— Почему ты считаешь, – проговорила спокойно, – что все девушки должны быть кисейными барышнями, которые трясутся при виде мужчины?

Он открыл рот, и тут же закрыл.

— Я не кисейная барышня, – продолжила я. – Я молода, да, но я отличаюсь умом и сообразительностью. И я сильная личность, Георгий Александрович. Такой уж уродилась. Или ты бы хотел видеть рядом с собой припадочную женщину? Которая плачет от каждого резкого слова? И которая не может решить простейшую задачу без помощи мужчины?

— Нет, – ответил он быстро, и вдруг улыбнулся. – Нет, не хотел бы.

— Вот видишь.

— Но всё же...

— Что?

— Ты не всё мне рассказала, – проговорил он мягко. – Я чувствую это, но я не требую, я тебя прошу, когда будешь готова, расскажи мне.

Ишь, какой наблюдательный и тонко чувствующий.

Я наклонилась к тазу, чтобы скрыть лицо. Пробормотала что-то неразборчивое, мол, ты надумал себе того, чего нет.

Он не настаивал, просто встал, взял свою рубашку и вышел, оставив меня одну в помывочной.

Я стояла и смотрела на дверь.

Рассказать ему правду?

Легко сказать.

Знаешь, Гор, я вообще-то из двадцать первого века. Там, в будущем, я строила мосты. А сюда попала, чёрт знает, как и зачем.

И да, мне тридцать два года, так что жизненный опыт у меня имеется.

Представляю его лицо, оно у него в ужасе и его вопль:

— Моя жена – ведьма! Бесноватая!

Нет, пока нельзя. А может, никогда.

Я вздохнула и принялась мыться сама.

И вот тут, честно скажу, я получила почти райское наслаждение.

Горячая вода, мыло, возможность тереть кожу, пока она не заскрипит, воистину, это было счастье.

Я мыла голову, запуская пальцы в волосы, смывала из них воображаемую живность и чувствовала, как с водой утекает усталость последних дней. Я тёрла руки, плечи, спину, короче всё. Я даже запела что-то из попсы, но старалась негромко, чтобы не услышал кто.

Когда вышла из помывочной, у дверей меня ждал Рябинин. Я была счастливая, потому что, наконец, чистая.

— Ты долго, – заметил он. – Я начал волноваться.

— Я мылась, – произнесла с недоумением. – Будь тут ванна, горячая вода, чашка кофе, я бы вообще засела на часа два…

Он посмотрел на меня, и в его глазах снова мелькнула нежность пополам с растерянностью. Как будто он не мог поверить, что я существую.

— Идём скорее в каюту, – проговорил он. – Тут члены команды оживились, и ошивались рядом, когда узнали, что ты моешься. И просушиться тебе надо, как можно скорее, а то заболеешь.

Взял меня за руку и повёл за собой.

И я пошла. Потому что, когда он говорит таким заботливым, хоть и ворчливым тоном, спорить не хочется.