Глава 11

— ГЕОРГИЙ —

Вышел из помывочной в полном смятении чувств. Я такого не испытывал, пожалуй, с того дня, когда меня приговорили к повешению.

Я прислонился к стене коридора и закрыл глаза.

Господи, что это было?

Эта женщина меня помыла.

И едва слышно застонал, прижал ладонь ко лбу.

Ни одна женщина в моей жизни не делала ничего подобного.

Мать моя, царствие ей небесное, была женщиной строгой, купеческого воспитания, и в нашем доме заботу о теле доверяли слугам, сама она никогда бы не стала мыть мужа.

На войне каждый сам за себя.

В редких связях с женщинами, тех, что были до Кавказа и после, я не позволял себе подобной... близости.

Такая именно забота она ведь говорит о духовной близости.

Анфиса мыла меня так, словно имела на это полное право, и это было самым естественным делом на свете.

При этом ещё и восхищалась мной!

Поначалу я даже не осознал, что она меня хвалит, и находит моё тело красивым.

Моё тело, как оно может быть красивым? Оно покрыто шрамами, да ещё с незажившими ранами на спине.

Но она не кривилась, не зажимала рот рукой от ужаса. Она не брезговала.

И эта её сорочка, прилипшая к телу…

Я снова застонал, на этот раз громче, к счастью, коридор был пуст.

Когда она наклонилась надо мной, сорочка соскользнула с плеча. Я увидел начало белой груди с голубоватой тенью вен.

И я, как последний дурак, уставился на неё, забыв обо всём на свете.

Я ничего не помнил в тот момент. Осознавал лишь её саму, такую тёплую и близкую, с капельками пота на висках и мыльной пеной на ладонях.

А потом она встала на колени и мыла мой живот

Вот тут я едва не сорвался.

В голове у меня пронеслись такие картины, что мне стыдно было бы рассказывать о них даже старому боевому товарищу, а не то, что священнику на исповеди.

Я представил, как подхватываю её с колен, сажаю на лавку, жадно, сильно целую, совсем не сдерживаясь. Как срываю с неё эту тонкую сорочку, которая ничего не скрывала. Как...

Тогда я с силой прикусил себе язык, и боль слегка отрезвила, вернула рассудок, который уже готов был улететь ко всем чертям.

Я перехватил её шаловливые и любопытные руки, но чего мне это стоило…

Анфиса смотрела на меня спокойно, без тени смущения.

Что она хотела сделать со мной? Помыть меня до конца? Во всех местах?

Или у неё цель – довести меня до безумия?

Господи, дай мне сил.

Надо успокоиться, и взять себя в руки. Я мужчина, офицер и купец.

Пережил Кавказ, лондонскую тюрьму, неужто не переживу одну женщину?

Нет, не переживу.

В этом-то и состоял весь ужас.

Она была не «одна из женщин». Она – Анфиса.

И её серые глаза блестели умом. Ощущение, что она видела меня насквозь.

И руки у неё нежные, но уверенные, она словно знала, что делать с таким, как я.

А её тело? Юное, хрупкое, но невероятно живое, горячее, жаждущее моей ласки... Проклятье!

Я хотел её яростно и отчаянно, как не хотел никого и никогда.

Но я не мог позволить себе эту женщину ни в мыслях, ни уж тем более наяву.

Она заслуживает графа, князя, в крайнем случае, богатого помещика с имением и положением в свете.

А я? Что я могу ей дать?

Даже доктора нанять не могу, и она сама предложила заработать пением или танцами в трактире, и меня до сих пор передёргивало от этой мысли!

Я слишком глубоко задумался о ней, и не сразу заметил любопытных и взбудораженных матросов.

Они громко перешёптывались, и до меня долетали обрывки фраз: «...барышня-то одна моется...», «...а я тебе говорю, она...», «…может, поможем ей?» И грязное, матросское ржание.

У меня внутри всё перевернулось. Поднял голову собственнический инстинкт.

Моя женщина, только моя.

Никто не смеет смотреть на неё. И никто не смеет говорить о ней!

Я развернулся и пошёл к матросам.

Они заметили меня слишком поздно, некоторые успели вытянуться по стойке смирно.

— Доброго дня, господин Рябинин! – бодро отрапортовал Алексей. – А мы тут... это... мимо проходили!

— Мы снасти проверяли! – добавил другой.

— Снасти, значит, – поговорил ледяным тоном, – в коридоре у помывочной?

— Так точно! – выпалил третий болван.

Но тут же покраснел и уставился в пол.

— Слушайте меня внимательно, – проговорил тихо, но с явной угрозой в голосе. – Моя жена сейчас моется. И если я увижу, что кто-то, любой из команды, подошёл к этой двери, я лично прослежу, чтобы этот человек плыл вслед за кораблём до самого Петербурга. Уяснили?

— Так точно! – гаркнул Алексей.

— Уяснили, – пролепетали остальные.

— Брысь пошли.

Их как ветром сдуло.

Я остался в коридоре один и перевёл дух.

Ну вот. Теперь ещё и матросов гоняю, как ревнивый муж. Хотя, постойте, я и есть ревнивый муж.

Я усмехнулся про себя.

Да уж, Рябинин, дожил.

Но тут же помрачнел.

Как жаль, что я должен буду отпустить её.

Но, господи, как же мне этого не хотелось!

Я думал об этом, стоя в коридоре, и время шло, а она всё не выходила. Я даже начал беспокоиться, не замёрзла ли? Не упала ли? Не случилось ли чего?

Но из-за двери доносился плеск воды, потом послышалось мелодичное, хоть и неразборчивое пение.

Я ждал, и вскоре дверь открылась.

Анфиса вышла раскрасневшаяся и с распущенными, мокрыми волосами. Выглядела она счастливой.

Я смотрел на неё как дурак, и не мог глаз отвести.

Кажется, я окончательно пропал. Утонул в её серых глазах и самой красивой улыбке.

* * *

— АНФИСА —

Вот мы и прибыли в Петербург.

«Святой Николай» рано утром пришвартовался в торговом порту.

Матросы суетились и крепили канаты.

Капитан Степан Ильич стоял у трапа и лично провожал нас, как почётных гостей.

Мы сошли на причал и направились к таможенному посту.

Я впервые ступила на русскую землю, в том смысле, что впервые в этом теле и веке. И вообще, впервые как Анфиса Рябинина, купеческая жена.

Таможенный пост мен не впечатлил, да и чёрт с ним, лишь бы пропустили.

Чиновник был с выражением лица я-тут-самый-главный-потому-что-у-меня-печати. Он долго вертел в руках и читал наши документы, будто искал какие-то пароли и явки.

Георгий спокойно ждал, а я нервно сжимала руки в кулаки. Знала эту породу людей, они вредные и противные.

— Та-а-ак, – протянул чиновник. – Рябинин Георгий Александрович, купец первой гильдии, значит-с. Свидетельство о браке... Но почему на английском? – спросил он и хмуро поднял одну бровь. – Брак в Лондоне заключён? Кхм, это очень стра-а-анно.

— Брак заключён по закону, – ровным тоном проговорил Георгий. – При свидетелях и документ с печатью.

— А это кто? – чиновник перевёл взгляд на меня и уставился так, словно я была инопланетянкой.

— Моя жена, – ответил Георгий. – Рябинина Анфиса Дмитриевна, в девичестве Самойлова.

Чиновник ещё раз просмотрел бумаги, потом поднял взгляд на меня и спросил:

— Где родились? Откуда следуете? В Россию по какой надобности прибыли?

Я открыла рот, чтобы облить этого гада русским и могучим, но Георгий опередил меня:

— Она русская, подданная Российской империи. Родилась в России. В Лондон приезжала с семьёй, теперь возвращается со мной. Все документы в порядке. У вас ещё есть к нам вопросы и претензии?

Последнюю фразу он произнёс тоном, что чиновник мигом вспомнил, что перед ним купец первой гильдии, а это, на минуточку, не лапотник с базара, а человек с весом, деньгами и связями.

— Претензий нет, – буркнул чиновник и шлёпнул печать. – Проходите. Следующий!

Мы вышли на воздух, и я вдохнула полной грудью, но едва не закашлялась.

Воздух в Петербурге был специфический.

— Добро пожаловать домой, – проговорил Георгий.

Я посмотрела на него, и вдруг поняла, что он волнуется.

— Да, мы дома, – произнесла я.

Он нанял извозчика, и мы погрузились внутрь, лошадь тронулась.

И я увидела Петербург. Я ехала по улицам столицы Российской Империи, и я была в полном восторге!

Господи, какие мосты!

Я высовывалась из пролётки, рискуя вывалиться, и разглядывала их.

— А это что за мост? – спросила, указывая на изящный чугунный пролёт.

— Поцелуев, – ответил Георгий. – А что?

— Просто он красивый.

Поцелуев мост, да, я знала его в будущем. По нему ходили туристы, загадывали желания, фотографировались. А здесь он был просто мостом, обыденной частью города.

Каналы! Набережные! Гранитные парапеты, спускающиеся к воде!

Я крутила головой, как ребёнок в кондитерской лавке.

Георгий смотрел на меня с плохо скрываемым удивлением.

— Анфиса, прости меня, но ты так смотришь, будто никогда не видела Петербург, – заметил он.

И я опомнилась.

Чёрт, а ведь Анфиса Самойлова должна была бывать в Петербурге. Она же дворянка, у неё, наверное, здесь родственники.

Чёрт! А если Анфису, то есть меня, кто-то узнает?! А я ни шиша не в теме, кто это будет!

А если Рябинин попросит связаться с кем-то из моих, точнее, Анфисиных, но всё-таки уже моих родственников?!

У меня по спине пробежался холодок, и я начала судорожно думать, что в таком случае отвечать.

— Я была маленькой, – соврала я. – Почти ничего не помню.

— Прости меня. Значит, буду показывать тебе город заново.

— Я буду рада погулять с тобой по столице, – ответила с широкой улыбкой, и Гор смутился.

Я снова уставилась на мосты. Инженерное образование вопило во мне, как голодный младенец.

Впервые за всё время пребывания в этом веке я поняла, что могу здесь не просто жить, я могу делать то, что умею. Мои знания не бесполезны, они могут изменить всё!

И тут пролётка остановилась.

— Мы приехали, – произнёс Георгий.

Я огляделась. Мы стояли перед большим домом. Три этажа, жёлтый фасад, парадная с облупившейся лестницей.

— Это и есть твой дом? – спросила я.

— Тут у меня квартира, – ответил он и чуть покривившись из-за спины, вышел из пролётки. – Подожди пока здесь, я узнаю всё, не отдали ли мою квартиру…

Он отсутствовал минут пятнадцать. Когда вернулся, лицо у него было такое, словно он только что выпил стакан уксуса.

— Квартиру сдали другим жильцам, – проговорил он сухо. – Вещи мои сдали на хранение. Чтобы их забрать, нужно оплатить долг за содержание жилья и само хранение.

— Сколько надо?

Он назвал сумму, и я присвистнула.

— Много.

— Да, поэтому вещи пока подождут. Сейчас главное – это снять жильё.

* * *

Мы сняли комнату в простом доходном доме.

В не самом лучшем квартале. Я бы назвала его «рабочим», но Георгий употребил слово «мещанский».

Комната была маленькая, к счастью, чистая. Кровать, стол, два стула, печка. Удобства во дворе, а вода из колонки на улице. М-да.

Георгий поставил саквояж на пол и огляделся. На его лице явно читалось: «Я привёз жену в эту дыру. Я конченный неудачник».

— Анфиса, – начал он, – мне крайне неловко. Это не те условия, к которым ты привыкла. Я понимаю, что комната скромная, и одежда у нас ужасная, и...

Я подошла к нему и обняла за талию, прижалась щекой к его груди.

— Тише, – проговорила я. – Не переживай по таким пустякам. Я в полном порядке. Всё сделаем без спешки и спокойно. А то поспешишь и людей насмешишь.

Он замер на мгновение, всё ещё не привык к моим внезапным проявлениям нежности. Потом его руки легли мне на плечи.

— Мудрые слова, – хмыкнул он.

— Я вообще очень мудрая. Ты ещё не до конца осознал масштаб моего величия.

Он даже рассмеялся.

— Но первым делом, – продолжала я, отстраняясь, – нам надо заняться твоей спиной. Есть у тебя знакомый доктор, который примет нас сейчас, а оплату получит позднее?

Георгий скривился, но кивнул.

— Есть такой. Мэйр Барт. Старый голландец. Он практикует на Васильевском. Я у него как-то лечил простуду. Он мне доверяет.

— Голландец? – переспросила я. – Хорошо, поехали.

И мы поехали.

Доктор Мэйр оказался именно таким, каким я его себе представляла. Он был сухой, жилистый старик с седыми бакенбардами, в очках на кончике носа и с акцентом, который превращал русскую речь в забавный языковой винегрет.

— Та-ак-с, – произнёс он, оглядев Георгия. – Жифой. Уже кхарашоу.

Он усадил его на кушетку, велел снять рубашку и принялся осматривать спину.

Я стояла рядом и следила за его лицом, чтобы не упустить тревожный признак.

Но лицо доктора оставалось бесстрастным. Он щупал края ран, что-то бормотал и наконец вынес вердикт:

— Плёхо, но не шмертельно. Инфекций ноу, но швы делать поздно. Заживатись будет ошень медленно, и шрамы останутся. Нужен покой, тепло, хорошее питание и мази.

— Мази у вас есть? – спросила я.

— Всё у меня есть. Но сначала сделаем очистку.

Он вышел в соседнюю комнату и вернулся с ведром.

И я уставилась на это ведро с ужасом. Это была ледяная вода! На поверхности плавали куски льда!

— Что это? – спросила я.

— Холёдная вода, – радостно объявил доктор. – Ошень полезна для кровообрашения. Будем обливать спину.

— Чем?! Холодной водой?! – вспылила я.

— Да, холёдной воды. Два раза в день надо. Утор и вечер.

Я посмотрела на Георгия. Он не выглядел удивлённым, видимо, знал методы этого доктора.

— Доктор Мэйр, – осторожно проговорила я, – вы уверены? У него же открытые раны! Ледяная вода – это шок для организма!

— Именно! – голландец аж просиял. – Шок пробуждает защитные силы! Кровь приливает, заражения не будет, заживление пойдёт быстрее!

— Но...

— Жинка Рябинина, – осадил он меня строго. Ещё недовольно посмотрел на меня поверх очков, – я практикую сорёк лет. Если бы холёдная вода убивала, русский флот давно бы ходил без матрёсов.

Мне захотелось постучаться головой об стенку.

— Но вы будете лить на спину целиком? Там же раны! – не унималась я.

— Я буду лить аккуратно, – пообещал он. – Сначала на плечи, потом ниже. Пациент готёв?

— Анфиса, всё в порядке. Доктор, пациент готов, – ответил Георгий.

Доктор зачерпнул ковшом из ведра и плеснул.

Георгий вздрогнул всем телом, и я вздрогнула вместе с ним.

Ледяная вода растеклась по его плечам, потекла по спине, заливая раны. Несколько пластинок льда прилипли к коже и медленно начали сползать.

Он стиснул зубы так, что желваки на скулах проступили, как каменные узлы, но не издал ни звука.

Это было похоже на пытку.

— Отлично! – провозгласил доктор и плеснул ещё. Когда этот гад собрался ливануть снова, я не выдержала и вырвала из его рук ковш, и чуть не зарядила им по башке этого шарлатана.