Глава 17

— АНФИСА —

Судьба, наверное, решила, что Георгию Рябинину мало проблем. Мало разорения, предательства партнёра, мало долговой ямы и перспективы лишиться имения. Надо бы ему с щедрой руки ещё чего-нибудь эдакого добавить. Чтобы жизнь мёдом не казалась, и чтобы не расслаблялся.

Ночью у него начался жар.

Я проснулась оттого, что мне стало жарко, как будто рядом со мной была печка.

Я открыла глаза и в полумраке, так как свеча давно погасла, только лунный свет пробивался сквозь занавески, я увидела лицо Гора.

Лоб блестел от испарины, волосы прилипли к вискам, а губы пересохли и потрескались.

Он дышал часто, неровно, с каким-то свистом, и всё его тело – я провела ладонью по плечу, было горячим, как раскалённый металл.

— Гор? – позвала его. – Гор, милый, очнись.

Он не ответил, лишь заметался по подушке и что-то неразборчиво забормотал. У него был бред.

И меня накрыл ужас, сдавил горло и с моих уст сорвался жалобный писк.

Я села на кровати и попыталась мыслить рационально.

Так, у Гора сильный жар, и причина неизвестна. Возможно, инфекция в ранах, хотя я обрабатываю их, и они уже вечером выглядели лучше.

Возможно, простуда вылезла в самый неподходящий момент.

Возможно, что-то ещё, в девятнадцатом веке без анализов и диагностики это было не выяснить.

Что у меня есть из лекарств? Травы и настойки из аптеки, вода, тряпки и я сама.

Как же плохо, что скорую помощь не вызвать, антибиотиков нет, и на доктора денег нет, да и ночь на дворе.

Я загнала панику куда подальше и взяла себя в руки. Так, главное сейчас, это сбить температуру любыми доступными способами. И молиться.

Я встала с кровати и принялась за работу.

Я выбежала во двор, к колонке, благо ночь была не морозная, набрала ведро ледяной воды и притащила в комнату. Смочила тряпку, отжала и положила Георгию на лоб. Он вздрогнул, но не проснулся.

— Тихо, тихо, – прошептала я. – Я здесь, рядом. Всё будет хорошо.

Потом стащила с него рубашку, и он снова что-то забормотал, кажется, по-английски, ругался с кем-то в бреду, и принялась обтирать его грудь, плечи, руки мокрой тряпкой. Вода была ледяная, и Гор вздрагивал от прикосновений, кожа покрывалась мурашками, но я не останавливалась.

Всё просто, когда вода испаряется, она отнимает тепло. К сожалению, другого жаропонижающего у меня не было.

Так, дальше нужно дать ему питьё, и я развела в кружке обезболивающий порошок на ивовой коре, что дал аптекарь и попыталась напоить Георгия.

Получилось плохо, он метался, дёргался и отворачивался. Пришлось приподнять ему голову и буквально влить жидкость в рот. Он закашлялся, но проглотил.

— Умница, – прошептала я. – Давай, родной, ещё немного.

Потом я кое-как развела огонь в печке. Наконец, поставила кипятиться воду.

Заварила тысячелистник, затем добавила кору дуба. Я поила его этим отваром, снова обтирала, меняла тряпку на лбу, и так делала без перерыва.

Ночь тянулась бесконечно.

Я сидела на краю кровати, держала его за руку и ждала, когда ему станет лучше. Но если станет хуже, то я обязательно что-нибудь придумаю.

Мысли скакали и пугали меня до истерики.

Что, если это заражение крови? Вдруг в раны попала грязь, и теперь инфекция расползается по всему телу?

Что, если у меня не хватит знаний, чтобы его спасти? Что, если он умрёт здесь, в этой съёмной комнате, на этой узкой кровати, после всего, что пережил?

Это было бы чудовищно несправедливо.

Пройти через ад в Англии. Через тюрьму, пытки, эшафот. Пережить шторм, который едва не перевернул корабль. Вернуться на родину, начать борьбу за своё дело, и умереть от какой-то то ли инфекции, то ли простуды, которая затаилась и вылезла в самый неподходящий момент, – это был бы верх цинизма от злодейки-судьбы.

Такой поворот сюжета я бы не приняла даже в самом дешёвом бульварном романе.

— Нет, – проговорила я вслух. – Ты не умрёшь, Гор. Слышишь меня? Я тебе не позволю.

Он не ответил, только снова забормотал, теперь я разобрала слово «Анфиса». Моё имя.

— Я здесь, – прошептала я. – Я никуда не уйду.

И продолжала работать. Снова обтирание и питьё.

Руки у меня устали, спина ныла, глаза слипались, но я не могла остановиться, потому что, если остановлюсь, могу его потерять.

Ближе к рассвету поняла, что температуры нет. Жар спал так же внезапно, как и начался.

Лоб Георгия был прохладным и влажным, его дыхание выровнялось. Он перестал метаться и затих.

Я приложила ладонь к его груди. Его сердце билось размеренно и сильно.

И тут я заплакала.

Я так испугалась.

Так страшно, как не пугалась даже во время шторма. Со штормом ещё можно побороться, а вот со смертью невозможно сражаться на равных.

Я вытерла слёзы рукавом, но они текли снова. И я плюнула на это дело, пусть текут.

Когда первые лучи солнца пробились сквозь занавески, Георгий открыл глаза.

— Анфиса? – голос у него был слабый и хриплый. – Ты плакала?

— Нет, я не плакала, – соврала я, всё ещё с мокрыми щеками и красными глазами. – Это у меня аллергия на твои идиотские выходки оказываться на самом краю. Смерть, сука, так и хочет тебя забрать, но я жадная, не отдам тебя.

Он попытался усмехнуться, но вышло не очень.

— Анфиса, что случилось?

— Гор, у тебя был очень сильный жар, ты всю ночь горел. Я за тебя испугалась, и чуть с ума не сошла.

Он медленно поднял руку и коснулся моей щеки. Пальцы у него были ещё слабые, но движение получилось нежное и очень бережное, даже трепетное. Я прикрыла глаза.

— Прости, Анфиса, – прошептал он. – Я не хотел тебя пугать.

Я открыла глаза и у меня в горле снова образовался слезливый ком.

— А ты больше и не пугай! – воскликнула я и шмыгнула носом, попыталась придать голосу строгости, но вышло так себе. – Ты вообще знаешь, что такое ответственность? У тебя жена, между прочим! И ты обещал мне столько всего на свете! А вместо этого умирать собрался, да? Ну уж нет, я тебе не позволю! Слышишь?

Он в упор смотрел на меня.

— Правда, не позволишь? – проговорил он с лёгкой улыбкой.

— Ни за что на свете, – заявила твёрдо, потом наклонилась и поцеловала его в лоб. – Ты мой муж, Рябинин, и я тебя никому не отдам. Ты меня понял?

— Понял.

— Вот и отлично, а теперь лежи, я схожу за водой, и подумаю, как нам быть дальше.

Он хотел что-то сказать, наверное, возразить, но я цыкнула на него, и он умолк.

Устало встала, накинула плащ и вышла на улицу.

Утро было серым, прохладным, но солнце уже вступало в свои права.

Я набрала воды из колонки, руки всё ещё дрожали и остановилась на минуту.

Так, надо подумать.

У нас нет денег на доктора, но у нас есть Никитины, которые ждут нас сегодня на обед. И которые, кажется, искренне мне обрадовались.

Я вернулась в комнату, достала из саквояжа огрызок карандаша и клочок бумаги.

На обороте нацарапала записку.

Почерк у меня был, прямо скажем, не каллиграфический, но разборчивый.

«Дорогие Пётр Иванович и Елена Аркадьевна!»

Я запнулась. Как к ним обращаться? «Дорогие или уважаемые»?

Я понятия не имела о правилах эпистолярного этикета девятнадцатого века.

Ладно, напишу, как есть.

«Случилась беда. Георгий Александрович этой ночью тяжело заболел, у него начался сильный жар, причины мне неясны.

Я делаю всё, что могу, но мне нужен доктор. К моему огромному сожалению, я не могу никого вызвать, у нас недостаточно средств.

Если у вас есть знакомый врач, которому вы доверяете, и если вы можете помочь нам с этим, я буду вам безмерно благодарна.

Обед сегодня, увы, не состоится.

Как только муж поправится, мы непременно нанесём вам визит.

С надеждой на вашу доброту и понимание, Анфиса Рябинина».

Потом подписала и наш адрес.

Перечитала записку. Вроде бы ничего, искренне, без жеманства, но вежливо.

Никитины, кажется, люди понимающие, и должны помочь.

— Что ты пишешь? – раздался голос с кровати.

— Записку Никитиным. Прошу помощи с доктором. И сообщила так же, что мы к ним сегодня не идём, ты не в том состоянии, чтобы ходить по гостям.

Георгий попытался возразить, но тут закашлялся.

Кашель у него был влажный, грудной, и это мне не понравилось.

Всё-таки простуда. Может, всё случилось ещё на корабле? А она, падла такая, затаилась и ждала момента.

— Лежи, – велела я. – Даже не думай вставать. Я сейчас отправлю записку, принесу ещё воды и сварю тебе бульон. Из тех продуктов, что ты вчера героически добыл.

— Бульон? – он скривился. – Я не голоден.

— А я не спрашиваю! – рявкнула я. – Ты будешь есть бульон, пить отвар и спать! И не спорь с женой! Я всю ночь не спала и имею право на диктатуру!

И он сдался. Закрыл глаза и пробормотал:

— Ты страшная женщина, Анфиса.

— Знаю, – ответила я, натягивая плащ.

Вышла на улицу, нашла мальчишку-разносчика и, пообещав ему денежку, отправила записку на Литейный проспект, дом двенадцать.

Потом столкнулась с соседями и спросила у них, где могу купить курицу.

Они подробно объяснили, где тут рынок. Недолго думая, я бросилась туда. Купила всё для бульона, и денег у нас почти не осталось.

В дурном настроении вернулась в комнату. Гор спал.

Я развела огонь и поставила варить бульон.

Смотрела на мужа и думала: «Ну уж нет, судьба-злодейка, мы тебя переиграем. Ты думала, что Рябинин сдастся и я сдамся? Ошибаешься».

Я взяла его руку в свои ладони и тихо проговорила:

— Ты поправишься. Мы вернём твое дело и имение. Всё будет хорошо, я тебе обещаю, мой дорогой.

Он не слышал, крепко спал. Но я была уверена, что он знает, что я рядом, и никуда не уйду. Поэтому ему спокойно.