Глава 3

— АНФИСА —

Быстро поела, так как силы мне нужны.

Еда была максимально невкусной, но выбирать не приходилось.

Потом я нашла платок, в него завернула две несчастные корочки хлеба и кусочек мяса. Это будет мой перекус.

Главное, это найти кого-то, кто поможет мне уехать Англии на родину.

Ох, вопрос, а где дом моей предшественницы?

Ладно, по пути узнаю, главное, сделать ноги от этих монстров.

Потом я ещё раз вдоль и поперёк прошерстила комнату.

Нашла три монетки, две серебряные и одну золотую, которые моя несчастная предшественница спрятала между страниц в молитвеннике.

Ещё нашла золотые часы на цепочке. Мужские и очень красивые. На крышке была гравировка «Дмитрию, моему любимому супругу».

Это вещь её отца. Точнее, уже моего.

Прижала часы к груди и прикрыла глаза.

У меня в том времени тоже родителей рано не стало и я прекрасно представляю, как ей было одиноко и страшно. Бедная девочка.

А с таким ублюдком отчимом и сводными братьями, что ему под стать, у неё не было шансов стать счастливой.

Но ничего, малышка, я проживу эту жизнь так, что тебе не будет стыдно, а если и будет… Ну, зато весело.

Я вытащила из-под матраса сломанную брошь и начала резать простыни, чтобы сделать верёвку. Работала я быстро.

Полосы выходили неровные, но узлы я вязала крепкие, спасибо давнему турпоходу с кафедрой.

Через полчаса я вспотела, будто в баню сходила, зато у меня была верёвка длиной примерно три с половиной метра. Маловато, конечно, но если закрепить за кровать...

Дождалась, когда наступит вечер. Бежать решила ночью, перед рассветом, когда все сладко спят.

Мне принесли ужин.

До этого момента верёвку я спрятала. Мэри поставила поднос на столик и удалилась.

Я поела, а кое-что добавила в свой узелок.

И принялась ждать.

Но мне быстро надоело ничегонеделанье, и тогда я достала из сундука одежду и проверила её на наличие всяких украшений.

И бинго! На одном из платьев нашла жемчужные бусины. Безжалостно их срезала.

Отыскала сапожки, которые оказались удобнее этих дурацких туфель.

Переоделась в более тёплое и менее красивое платье, чтобы не привлекать внимания.

В сундуке был и тёплый плащ, и маленькую сумку, куда сложила еду в платочке. Деньги, часы и брошь спрятала в обуви.

Так, я готова. У меня всё получится.

* * *

Наступила ночь.

Я закрепила конец верёвки за ножку кровати. Узлы держали, я проверила каждый.

Створка окна заскрипела, когда открывала его и замерла. Но всё было тихо, и внизу никого.

Бросила верёвку. Она свисала, не доставая до земли примерно на метр, но это ничего.

Я перекинула ноги через подоконник, чёртово платье путалось, мешало, я его поддёрнула почти неприлично и начала спускаться.

Спуск занял, наверное, секунд тридцать, но они показались мне бесконечными.

Руки скользили, верёвка врезалась в ладони.

Верёвка кончилась и я отпустила её. Коснулась земли, сразу присела, порадовалась, что не подвернула и не сломала себе ноги. Огляделась.

Улица была пустынна. Смог клубился у земли, скрывая меня по пояс.

Воняло углём, рыбой и вообще всякой тухлой гадостью.

Я прижалась к стене и двинулась вдоль неё, прочь от дома и Кукиных.

Куда идти? Понятия не имела.

И я пошла по Лондону девятнадцатого века.

Страх и панику задушила в зародыше.

Оплакивать свою жизнь из будущего буду потом, сейчас надо выбраться на родину. Оказаться в безопасности.

Я шла и была, мягко говоря, в шоке.

Лондон был грязным и вонючим.

Узкие улицы зажаты между кирпичными домами. Вывески, раскачивались над головой, угрожая рухнуть на мостовую или кому-нибудь на голову.

А ещё было много лошадиного навоза. Чудом не вляпалась в него.

Бродила по улицам долго, набрела на какой-то парк и плюхнулась на скамью, чтобы перевести дух и подумать, что делать дальше, и куда мне идти.

И не заметила, как задремала.

Стресс сделал своё гадкое дело.

* * *

Проснулась от резкого крика.

Встрепенулась и не сразу вспомнила, где я, кто я и что вообще происходит?!

Туда-сюда сновали люди. Женщины в чепцах и шалях, мужчины в цилиндрах и кепи, мальчишки-разносчики орали так, словно их резали заживо.

И никто не обращал на меня внимания. И, слава богу.

Я поднялась и пошла, петляя, стараясь не удаляться от центра.

Где-то впереди слышался низкий, нарастающий гул. Так гудит большая толпа. И, повинуясь какому-то стадному инстинкту, да и просто потому, что других ориентиров не было, я двинулась на этот звук.

Толпа – это всегда плохо, но при этом толпа – это возможность. В толпе я никто, меня не найдут. Можно смешаться с людской массой.

Улицы становились шире, гул нарастал.

Я вышла на огромную, запруженную народом площадь.

Люди стояли плечом к плечу, все смотрели в одну сторону. Там, в центре площади, возвышался деревянный помост.

Чёрт побери! Эшафот!

Меня передёрнуло.

На помосте стояло несколько человек.

Палач в маске, священник в чёрном, и человек в цепях. Он стоял прямо, хотя он был в крови, а одежда, точнее то, что от неё осталось, напоминала мундир русского офицера.

Русский!

Я протолкалась ближе, работая локтями.

Какая-то дама возмущённо охнула, какой-то господин обозвал меня уличной девкой, плевать, я никого не слушала.

На эшафот поднялся глашатай и толпа притихла.

— Приговорён к повешению! – рявкнул глашатай. – Подданный Российской Империи, Рябинин Георгий Александрович! Он обвиняется в шпионаже против Британской короны! Приговор будет приведён в исполнение немедленно, если только...

Глашатай почесал затылок и продолжил:

— Если не найдётся женщина, готовая взять его в мужья! Таков старинный закон Англии!

Толпа загудела.

Закон и впрямь был старинный, никто и не помнил, чтобы его применяли. Какой-то пережиток прошлого.

Толпа хотела увидеть смерть.

А вот я не хотела смерти этому мужчине, который стоял гордо, расправив плечи, хоть и был в цепях.

Избитый, окровавленный, но не сломленный.

Его лицо с резкими чертами ничего не выражало. Он знал, что никто не придёт и не закричит «я выйду за него!»

Никто его не спасёт.

Но я ведь тоже русская. И не могла позволить англичанам его казнить.

И тогда я закричала.

— Стойте!

Мой голос взлетел над площадью, перекрывая гул толпы.

Люди обернулись.

Глашатай замер с открытым ртом.

Палач опустил руки.

А человек на эшафоте, Георгий Рябинин посмотрел прямо на меня.

Глаза у него были серые, и очень удивлённые.

— Я выйду за него замуж! – воскликнула гораздо громче, чтобы обязательно все услышали, и не возникло недопонимания.

И тут началось.

* * *

Когда я в первый раз крикнула «Я выйду за него замуж!» это был искренний, даже глупый порыв.

Когда же глашатай, вытаращив глаза, переспросил: «Что сказала эта леди?», а толпа загудела, как растревоженный улей, я вдруг поняла, что обратной дороги нет.

И тогда я повторила более уверенно:

— Я согласна стать его женой! Выйду за него!

В этот момент я ничего не боялась.

Адреналин фигачил не по-детски, и вообще это штука мощная.

Площадь тут же, будто взорвалась.

Люди закричали, засвистели, кто-то зааплодировал, кто-то принялся выкрикивать непристойности.

В этой дикой толпе перемешалось всё, и азарт, и любопытство, и жажда зрелища, но и разочарование, что казнь отменяется, а некоторые откровенно злились. Они тут на культурную программу, понимаешь, пришли, хотели посмотреть, как человека вешают, а тут я, всё испортила.

— Тихо! – гаркнул глашатай. – Тишина, именем королевы!

Толпа притихла.

Глашатай кивнул страже, чтобы привели меня.

И меня взяли под ручки, будто я преступница и потащили на помост.

Я поднималась по шатким деревянным ступеням. Пахло сырым деревом, дёгтем и кровью.

Теперь я стояла рядом с глашатаем.

Глаза у него были круглые, как плошки, но профессиональная выучка брала своё.

— Ваше имя, леди? – спросил он.

— Анфиса Дмитриевна Самойлова, – ответила я. Фамилию чуть не перепутала, хотела ляпнуть «Королёва», но вовремя вспомнила своё новое имя.

— Документы, подтверждающие вашу личность? – потребовал глашатай.

Вот тут я слегка вспотела. Документов у меня, понятное дело, не было. Даже носового платка с вышитыми инициалами и того не имелось.

— Документы остались дома, – проговорила я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. – Все свидетели, могущие подтвердить мою личность, находятся в России.

Глашатай нахмурился.

Священник, стоявший на эшафоте, что-то тихо сказал ему. Они начали переговариваться. До меня долетали обрывки фраз: «…закон не требует… достаточно заявления… если никто не оспорит…»

В голове у меня стучало. А что, если они сейчас решат, что я самозванка, и откажут? И, кстати, за самозванство в девятнадцатом веке, наверное, тоже вешают, да?

Чёрт побери, вот будет номер, взять да повиснуть рядом с тем, кого пыталась спасти.

Семейное дело, можно сказать.

Мысль эта была до того дурацкой, что я чуть не засмеялась.

Нервы, наверное.

Наконец священник кивнул. Глашатай тяжко вздохнул и тоже кивнул.

— Приступаем, – произнёс он. – В виду отсутствия оспаривающих сторон закон вступает в силу.

Осуждённый стоял прямо.

Теперь, когда я оказалась рядом, я увидела его лицо в деталях. Твёрдый подбородок, скулы, на которых играли желваки, серые глаза, смотревшие на меня с выражением, которое я не могла расшифровать.

Изумление? Неверие? Надежда? Всё вместе?

Цепи с него тут же сняли. Он пошевелил затёкшими руками, но не произнёс ни слова, только смотрел.

— Подойдите ближе, дети мои, – велел священник.

Мы встали лицом к лицу, я и человек, которого видела впервые в жизни и за которого сейчас выходила замуж.

Священник начал обряд, только короче, суше, без певчих и хора.

Церковь на эшафоте, чувствовалась сомнительно. Священник держал в руках потрёпанный молитвенник, и ветер трепал страницы.

Палач отошёл в сторону и стоял со скучающим видом.

— Согласны ли вы, леди Анфиса Самойлова, взять в мужья сего человека, Георгия Рябинина? И быть ему верной женой в болезни и здравии, богатстве и бедности, пока смерть не разлучит вас?

— Согласна, – проговорила я, и мой голос чуть дрогнул.

— Согласны ли вы, Георгий Рябинин, взять в жёны сию женщину, леди Анфису Самойлову, и быть ей верным мужем в болезни и здравии, богатстве и бедности, пока смерть не разлучит вас?

Рябинин молчал секунду, две, три.

Я удивлённо захлопала ресницами. А что, если он сейчас скажет «нет»? Что, если...

— Согласен, – произнёс он.

Голос у него был низкий, хрипловатый, но спокойный. Как будто он не под виселицей стоял, а подписывал договор на приобретение сомнительного товара.

Священник кивнул, пробормотал пару слов на латыни и осенил нас крестным знамением.

— Властью, данной мне Церковью и законом Британской короны, объявляю вас мужем и женой. Бог свидетель. Можете быть свободны.

И всё.

Ни тебе марша Мендельсона, цветов, лепестков, ни гостей с банкетом.

В свидетелях у нас полплощади лондонского сброда, алтарём стал эшафот, а кольца и вовсе отсутствовали.

Зато петля виселицы качалась над нами, как свадебный балдахин. Потрясающая свадьба, согласны? Каждая девушка о такой мечтает, м-да.

Глашатай что-то записал в документе, потом протянул мне документ с гербом, печатью и размашистой подписью.

— Свидетельство о браке, – пояснил он. – Отныне, вы, миссис Рябинина, берёте на себя полную ответственность за сего человека на территории Британского Королевства. Все обвинения с него сняты, но вам настоятельно рекомендуется в кратчайшие сроки покинуть пределы нашей великой страны.

Проще говоря, проваливайте оба, да поскорее, пока мы не передумали.

— Всенепременно, – фыркнула я.

Рябинин тут же взял меня за руку, и это было неожиданно. Ладонь у него оказалась твёрдой и с мозолями.

Он спустился с эшафота, помог сойти и мне. И двинулся вперёд, и толпа расступилась.

Вот честно, я такого никогда не видела. Никто не толкался, не орал, не пытался схватить нас за руки. Люди просто отходили в стороны, словно он был не только что спасённым висельником, а как минимум лордом.

Хватка у Рябинина была крепкая и уверенная.

Я шла за ним и смотрела на его спину.

Лучше бы я этого не делала.

Спина была... В общем, если бы я увидела такое на стройке, я бы немедленно вызвала скорую, полицию и написала заявление в инспекцию по охране труда.

Рубаха, точнее, то, что от неё осталось, прилипла к телу. Ткань пропиталась кровью насквозь.

Сквозь прорехи виднелись рваные борозды, ужасные следы плети. Очевидно, что его били долго, старательно и с явным знанием анатомии. Кожа была рассечена в нескольких местах, края ран припухли и воспалились.

Вот же уроды.

Я не идеалистка, и знаю, что в девятнадцатом веке с пленными не церемонились.

Но одно дело просто знать, и совсем другое увидеть, как красивая мужская спина превращена в кровавое месиво.

А спина у него была красивая. Широкая, с развитой мускулатурой, с ровной линией позвоночника, идеальный каркас, как сказал бы мой наставник Кравцов. И этот каркас кто-то попытался сломать.

— Сюда, – бросил он, сворачивая в переулок.

У обочины стоял старый, облезлый кэб, с вялой лошадью, которая жевала собственную уздечку.

Рябинин назвал кучеру адрес, я не разобрала, и открыл передо мной дверцу. Сам сел следом, и кэб тронулся.

Внутри пахло старой кожей и табаком. Рессор не было, поэтому на каждой кочке нас подбрасывало, и я видела, как Рябинин морщится.

Ему было больно, но он молчал.

Молчали мы оба.

О чём говорить с человеком, за которого ты только что вышла замуж под виселицей?

«Дорогой, а какой ты предпочитаешь стиль в интерьере?»

Нет, такие разговоры явно не для этой ситуации.

Я смотрела в окно.

Серый, грязный и затянутый смогом Лондон проплывал мимо.