Глава 23

— Карина, что за истерики? — поморщился Джон. Окинув меня еще одним внимательным взглядом, взял лист в руки и пробежался по нему глазами. — Предположим, я этого не видел.

— Но вы же видели, — я передернула плечами, почти готовая идти до конца.

— Что видел? — удивился Джон, разрывая лист напополам.

— Детский сад, — процедила я и покачала головой.

— С завтрашнего дня пойдешь на недельный отпуск, потом командируем тебя в Лондон, как и договаривались, — как ни в чем не бывало, произнес Джон.

— А если я не хочу? — с вызовом спросила я.

— А ты не хочешь? — усмехнулся шеф. — После всего, что уже добилась? После всех терний, что тебе пришлось пройти? Ты готова вот так вот все бросить, отказаться от цели, к которой так долго шла? Из-за банального недосыпа, женского психа и переработки?

— Банального? — я даже опешила от такой наглости.

— Ка-ри-на, — буквально по слогам протянул Джон. Взгляд на мгновение стал по-отечески мягким, но затем мужчина надел маску “жесткого босса”. — Есть три вида работников. Первый — низшая ступень. Они редко что-то делают в срок, постоянно ругают начальника, даже если он эталон, ноют о работе. Опаздывают на минимум на пятнадцать минут, на столько же раньше пытаются слинять из офиса. Иными словами: занимаются не своим делом и получают от этого исключительно мазохистское наслаждение. Второй тип — люди, приходящие ровно в срок, ровно в срок и уходящие. Для них карьерный рост играет большую роль, но они отдаются работе ровно настолько, чтобы быть хорошими специалистами, но не более. Они ценятся, но любой работодатель хорошо знает, помани такого сотрудника условиями получше, слиняет без зазрения совести. И есть третий тип. Приходят раньше, уходят позже. Наваливают на себя столько работы, что постепенно становятся незаменимыми. Точнее не так. Они искусственно создают в себе необходимость, чтобы заполнить пустоту и одиночество внутри. Они самозабвенно отдаются работе, начальнику и каждому сотруднику.

— К чему эта проповедь? — нахмурилась я после почти минутной тишины. Видимо, меня сегодня по очереди добить решили. “Заполнить одиночество”, ну спасибо.

— К тому, что именно тебе, и никому больше, решать, каким работником можешь быть ты, — чуть пожевав губами, продолжил “дядя Ваня”. — Ты можешь даже играть этими ролями как жонглер, это тоже твой выбор. Суть заключается не в том, кто ты для работодателя, как он тебя оценивает. А в том, кто ты для самой себя. И это, поверь, куда-как важнее.

— Отлично сказано, — почти безэмоционально пробормотала я. Мысли болтались где-то далеко, я даже толком не могла осмыслить все, что сейчас выдал Джон. На первый взгляд, какую-то муть. Нелегко, наверное, Пете в такие вот ребусы играть.

— За эту неделю отпуска реши, чего ты хочешь. Головной офис готов тебя принять на управленческую должность.

— Спасибо, — на прощание выдавила я. Но благодарила, скорее, за те годы, что уже тут провела, а не за воспитательную беседу и возможность пойти на управленческую должность.

* * *

Уже на второй день отпуска я поняла, как давно не слушала музыку. Отпуска, во время которого я выключила все телефоны, прочие средства и совершенно не выходила на связь. Прихватила Пуфика, флешку с тематическими подборками и махнула в Ивановку.

“Горы-горы, подскажите, где у верности обитель, где не врут, не обижают. Горы-горы, умоляю” — подвывала я Маниже. Одной из популярных молодежных певиц, двигаясь по трассе. Пуфик, разместившийся на мягкой подушке на переднем пассажирском сидении, смотрел на меня косо, подпевать не спешил.

“Дайте путь мне точный-точный, я пройду и днем и ночью. Без вины и без оглядки, проживу там свой остаток”, — не унималась. Такие простые слова буквально резали, докапывались до самой сути. Я переживала каждую эмоцию певицы, и это помогало мне забыть о своих собственных.

“Любовь слепа. Это факт для большинства зевак. И один из них — я сам, иду в центральный парк. В летнем кафе ты проводишь свой досуг…”, — это уже песня в исполнении не такой знаменитой и популярной Анны Верлин.

“Я попалась как рыбка. Я запуталась в этой сети. Совершаю ошибку. Как себя в этом море спасти? Тридцать попыток забыть одного…” — уже другой ее трек, который едва не подкосил. Переключила на следующий.

Впереди показались знакомые некогда зеленые ворота. Теперь краска облупилась, металл покрылся ржавчиной. Но даже она выглядела как-то по-уютному, по-домашнему, по-родному.

Стоило мне только подъехать ближе, как ворота тут же начали открываться. Баб Аня меня ждала, и от этого становилось так легко на душе, так тепло, что к горлу подкатил комок. Человеку важно знать, что где-то на свете есть другой человек, которому он нужен, который его ценит. И совершенно неважно, сколько ему. Он может быть хоть трижды боссом или вообще скрываться за маской холодной неприступности, сути это не меняет.

— Каринушка, — сухонькая, но ухоженная старушка всплеснула руками. Не выдержала, выскочила из машины не припарковавшись и крепко ее обняла. Поблагодарила высшие силы за то, что она у меня есть. Такая родная, близкая и пахнущая булочками.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍— Ты что-то печешь? — я подозрительно шмыгнула носом прямо в ее шею. Держалась из последних сил.

— А то-о-ож, — довольно протянула она. — Паркуйся давай, жду на веранде.

Суетливо развернувшись, она заспешила в дом. Видимо, чтобы достать из духовки пирожки. Пирожки, которые я в кои-то веки хотела поесть. И, по большому счету, глубоко параллельно, сколько для этого придется заниматься в спорт-зале. К тому же, пробежка — неплохо прочищает мозги. Прочищает от лишних мыслей, которые я пыталась от себя гнать глупыми вопросами или мыслями. Пока работало.

— Так, котофей, а ты идешь со мной, — я подхватила Пуфика на руки и крепко к себе прижала. Кот не сопротивлялся, только вяло мявкнул, словно напоминая: осторожно, хозяйка, не кирпичи же несешь. И едва ворота были закрыты, наступила самая счастливая неделя в моей жизни. Самая счастливая и грустная одновременно. Я много думала, даже записывала свои мысли, чтобы попытаться в себе разобраться, ругала за упущенные возможности, шпыняла за глупости и истерики.

Если бы меня спросили, что такое катарсис, я бы без замедления ответила — та самая неделя в Ивановке. Под конец мне даже показалось, что я поняла, что хочу. И первым пунктом — съездить в Лондон и выслушать, что может предложить мой новый “главный шеф”. Вторым — поговорить с Димой, закрыть этот дурацкий гештальт, порвать по-человечески и взять с него обещание никогда больше не врываться в мою жизнь. Третья — купить Пете с Катей подарок. Пеленки, распашонки, соски — что там еще из полезного можно подарить молодым родителям? Четвертое — встретиться со своими родителями. Несмотря на то, что мы с ними живем в одном городе, не виделись уже десять месяцев. За это пожурила уже баба Аня. Сказала, что время нельзя исправить. Только извинить. Я прониклась, решила — так тому и быть. Если раньше мне не удавалось наладить с ними дружеские отношения, то надо попробовать сейчас. В конце концов, я почти стала дочерью достойной таких родителей. И в целом, они могли бы мной гордиться. Пуфика на время пришлось оставить бабушке, но я клятвенно пообещала, что заберу его, как только окончательно определюсь с местом жительства.

За время, проведенное в Ивановке, произошло сразу две значимые для моего внутреннего катарсиса встречи. О них я рассуждала уже, когда ехала домой.

Первая состоялась на третий день. Я вышла на прогулку-пробежку и уже почти миновала жилые дома, как услышала низкий женский голос.

— Каринка, ты что ль?!

Резко обернулась, взглядом пытаясь нашарить хоть одно знакомое лицо. У деревянного покосившегося забора стояла женщина, на вид лет сорока с хвостиком. С собранными в куцый хвостик волосами, в растянутой футболке с мультяшками и коротких шортах.

— Эммм, — неопределенно пробормотала я, кивнув. Все никак не могла понять, откуда я ее знаю. Лицо явно знакомое.

— Это я, Леся, не узнала что ль? — бойко представилась она. И я на мгновение оцепенела. Это та длинноногая красотка с косой до поясницы? Королева всея Ивановки… Она всегда говорила об этом гордо, будто эта деревня являлась для нее целым миром, обособленным королевством, владычицей которой она являлась.

— Прости, я зрение посадила, — соврала и улыбнулась. — Без очков совсем лица не различаю.

— Ну надо же, а ты так изменилась! — она говорила без тени ехидцы, вполне добродушно. — Вот прям красавица, без шуток!

— Спасибо, — я даже растерялась от таких комплиментов. Но следующий ее вопрос слегка поверг в пучину грусти:

— Что, Димка-то, все так же бегает за тобой?

— А он разве когда-то бегал? — хмыкнула я, загоняя рвущихся из внутреннего “Ящика Карины” демонов. Только не думай о том, что было. Только не думай. Перед тобой, Кар, такая жизнь расстилается, что только шагай и шагай. Ты еще тысячи раз будешь счастливой!

— А что, не бегал? — усмехнулась Леся. — Он даже мне умудрился все уши про тебя прожужжать. Мы с ребятами даже ставки делали, когда вы встречаться начнете. Тогда еще и Ванька мой с другом поспорил на тебя, хотели как-то Димку поторопить свои чувства понять.

— Ванька твой? — переспросила я, стараясь не придавать никакого значения сказанному чуть раньше.

— Так поженились мы, года три назад, — Леся подняла руку и продемонстрировала кольцо. Простенькое, без всяких камней, но так элегантно украшающее ставшую грубой от работ в огороде руку женщины.

— Ого, поздравляю! — выдохнула я абсолютно искренне. — Это прям… новость! И очень здоровская. Пусть мы не особо общались раньше, но я рада за тебя от всей души.

Из дома послышался детский плач.

— Оп-па, мы проснулись, — прокомментировала Леся. — Карин, ты заходи, хоть поговорим за жизнь. В любое время заходи, просто сейчас деть проснулся, к нему идти надо.

— Хорошо, — я смотрела вслед убегающей женщины и чувствовала, как внутри меня, сквозь депрессию и сомнения, прорывается первый росток. Росток надежды. После той совсем незапланированной встречи я уяснила важную для себя мысль: именно мы сами творцы наших судеб. У Леси жизнь сложилась так, как она хотела, на что себя “запрограммировала”. Так же и со мной. Я достигла планки, выставленной собственными руками. И сейчас почти готова поставить новую.

Вторая встреча оказалась не такой короткой и немногословной, а от того еще более значимой. Баба Аня ушла в гости к соседке на “полчасика”, как в калитку постучали. Пуфик увязался следом и пришлось взять его на руки, чтобы не выскочил. Он же и мявкнул от того, когда я излишне сильно его сжала, стоило мне увидеть кто именно стоит на пороге.

Павел Константинович, собственной персоной. Дед Димы.

— Здравствуйте, — тихо пробормотала я, толком не веря своим глазам.

— И тебе привет, — его взгляд внимательный, чуть блестящий. И… настороженный? — Карин, я тебе задолжал.

После этой фразы он даже чуть голову наклонил, смотря на меня искоса.

— Вроде нет, — я растерялась.

— Нет, точно задолжал, — он неуверенно улыбнулся, хотя в глазах читалась все та же серьезность.

— Может, вы пройдете? — я даже в сторону отошла, но мужчина, язык не поворачивался назвать его стариком, замотал головой.

— Нет, я быстро. Знаю, что ты завтра с утра уезжаешь. Хочу с тобой объясниться.

— Вы не обязаны… — запоздало начала я, но Павел Константинович уже протянул конверт.

— Это я должен был отдать тебе давно, — четко произнес он. — Очень давно.

— Но не отдали, — я попыталась сказать весело, даже улыбнуться, но вышло сжато.

— Я хочу, чтобы ты хотя бы попробовала понять, — внезапно он заговорил поспешно, будто хотел избавиться от груза вины, который висел на его шее мертвым грузом. — Я с самого рождения знал, что кроме меня Димка никому не будет нужен. И моя самая главная задача — направлять ему, помогать прокладывать дорогу. Я очень старался быть хорошим дедом, мамкой и отцом в одном теле. В некоторых ситуациях даже перестарался. Мне всегда нравилась ваша дружба. Тогда мне казалось, что ты уберегаешь Димку от совсем ненужным связей, вдохновляешь, чтобы он стал лучше. И вообще, нравилась ты мне. И потому, когда перед Димкой замаячила перспектива выучиться в таком хорошем университете, я испугался. Испугался, что ты его ненароком, не пожелав зла, удержишь. Да и он сам не захочет тебя бросать. Убеждал всеми правдами и неправдами, говорил, что время пролетит незаметно. И он поверил. А я его обманул. Посчитал, что поддержи вы переписку, он все бросит и вернется.

Только подзажившие раны начали отваливаться. Я смотрела на Павла Константиновича и понимала, что не держу на него зла. Никогда не держала — вот просто не могла. Но все, что он говорил, приносило почти физическую боль. Видимо, она отражалась на моем лице, потому мужчина заговорил жарче и быстрее:

— Возьми письмо, пожалуйста, — он снова протянул мне конверт, и я приняла. — Он писал его целый день. Сминал листы и снова писал. И знаешь что, он потом нашел свое самое первое письмо, разгладил и вложил в конверт. Я не читал, что там, могу только догадываться… А еще, думаю, тебе важно знать. Важно знать, какой мужчина — мой внук, — последнее он выделил с такой гордостью, что мое сердце забилось сильнее. — В прошлый раз, когда вы вновь увиделись, у нас состоялся разговор. Он спросил, почему я так поступил. Знаешь, вот взял и просто спросил. Без обиняков. И я рассказал. Димка, хоть и не одобрил, но понял. В тот-то момент я и понял, что совершил ошибку. Попросил его рассказать все тебе, валить на старика, а знаешь, что он ответил?

Я закусила губу. В носу непрерывно щипало, даже дышать было сложно.

— Он сказал… дед, это не мой секрет, не мое дело и не моя ноша. Я постараюсь обойти обсуждение этой ситуации с Кариной, а ты, если сам захочешь, расскажешь, — на глаза мужчины, такого сильного мужчины, внезапно накатили слезы. Мне стало настолько… непривычно, что я отвела взгляд. Не от того, что ничего не могла сделать, а из уважения. — Это теперь ваше с ней дело, говорит.

— Мне кажется, Дима — очень хороший внук, — я нашла в себе силы это сказать. При Павле Константиновиче язык не поворачивался и словечка плохого сказать про Диму. Он им по-настоящему гордился. И безумно любил. Это подкупало настолько, что по щекам все же потекли горячие, почти обжигающие слезы.

— Да, — уверенно кивнул он. — Надеюсь, ты не будешь долго держать на меня обиду. А сейчас мне пора…

Он развернулся и чуть ссутулившись (человек, который всегда держал твердую осанку! Все же бывший военный!) направился к своей калитке.

— Павел Константинович! — окликнула я его. Он вздрогнул, но обернулся. Я же спросила весело, смахнув не прошенные слезы: — А вы завели козу?

— Козу? — он явно удивился вопросу.

— Да, вы в прошлый раз говорили, что хотите козу завести, мол, скучно вам одному.

— Ааа, — дедушка Димы ответил на улыбку. А через секунду разразился смехом: легким, искренним и заразным в своей простоте. Кивнул. И спина в тот же миг стала прямее, а походка увереннее.

Еще одна натянутая струна лопнула, оставляя место для мира и спокойствия, еще для двух ростков, тянущихся к солнцу внутри меня. Мир, спокойствие и надежда.