Глава 22

Степанова пришлось везти в управление через травмпункт. Пользуясь удостоверением, как пропуском, мы проскочили без очереди на рентген. После чего задержанному экстренно наложили гипс.

Я ничего не спрашивал о причастности его к убийствам, и так сегодня отличился. Не стоит слишком выпячиваться перед москвичами. Пусть думают, что мы случайно его поймали.

Все геройство я решил повесить на Федю и заставил его выучить легенду: поехали на фабрику, там кадровичка пояснила о конфликте Степанова и Зверевой. Решили проговорить с уволенным, а тот вдруг попытался скрыться. В ходе преследования криминалист Петров, который присутствовал изначально в качестве провожатого по фабрике, сумел догнать Степанова, так как обладал спортивной подготовкой. Степанов неожиданно оказал жесткое сопротивление и напал на Петрова. В ходе нападения сломал лучезапястный сустав. Вроде все складно. Получается, мы как бы случайно подозреваемого в убийстве установили. Для молодого опера и слесаря — самое то легенда.

В управе сдали Степанова начальнику розыска с рапортом от имени Погодина и с моим подробным письменным объяснением по факту причинения Степанову травмы.

Я вернулся в свой отдел. Время тянулось долго. Мне не терпелось узнать, что поведает Степанов. Сознается ли? Того ли мы вообще взяли?

Налил себе чаю. Не успел сделать глоток, как прискакал Погодин.

— Андрюха, собирайся!

— Куда? — я отставил кружку.

— Главный москвич тебя вызывает. Следователь Горохов.

— Черт! Что там ему Степанов про меня наплел?

— В том-то и дело, что ничего пока. Они его под протокол сейчас допрашивать будут, хотят, чтобы и ты при этом присутствовал.

— На фига?

— А я знаю? Они мне не докладывали, просто за тобой послали, меня самого на допрос никто не приглашал. Наверное, считают, раз ты задержал его, то сможешь в ходе допроса что-то ценное прояснить. При тебе Степанов не так юлить будет.

— Он не сознался?

— Пока нет.

— Бл*ха… Надеюсь, мы не ошиблись. Иначе мне за его перелом аукнется. Если что, придется на самооборону списывать. Но, опять же, проникновение незаконное на территорию дома…

— Так оперативная информация же была. Имели полное право проверить.

— Опер или участковый имел право, а я кто? У меня даже удостоверения нет. Ладно, прорвемся. Уверен, что Горохов и цаца московская умеют жуликов колоть. Иначе бы их сюда не прислали.

— Что ты так волнуешься? — недоумевал Погодин. — Если ошиблись — отпишемся. Ну взыскание влепят, ну извиняться заставят. Не растаем…

— Ага, — скептически покачал я головой. — А Трошкина кто из изолятора вытаскивать будет? Парень он добрый и к подобным местам не привык. Как бы не сломался и не наговорил на себя ничего лишнего.

— Он, конечно, не кремень, но наговорить на себя — это же дурость полная.

— Эх, Федя… Мало ты еще пожил. Не знаешь многого…

— Ну, пожил-то я поболее твоего. Я же старше.

— А ты не по календарю опыт меряй. Возраст не всегда днями исчисляется.

— Вот смотрю я на тебя, Петров, и думаю. Откуда ты такой взялся? Все знаешь, все умеешь, а сам только школу недавно закончил. И москвичи его еще присутствовать зовут.

— Я, Федор, схватываю быстро. Особенность у мня такая. Генетическая…

— А, понял! Ты, как Моцарт! По телевизору говорили, что тот в шесть лет уже концерты давал. Передачу про него смотрел.

— Нет, Федя. В школе я был отличным троечником и драчуном (не стал уточнять, что в прошлой жизни). Я, скорее, как Томас Эдисон, которого из школы выперли.

— А кто это, тоже композитор?

— Почти.

Тянуть было некуда, я вздохнул и направился в восьмой кабинет. Постучал и заглянул:

— Разрешите?

За столом восседал Горохов, вид вроде спокойный, но в глазах нетерпение. Видно, что ему хочется поскорее начать задавать вопросы Степанову. Ждали только меня. Психологиня перебирала в изящных пальцах карандашик. Свой человек. Тоже люблю простые карандаши. Всегда ими предпочитал в рабочем блокноте записи делать. Мороза карандаш не боится и не стынет зимой. На него не надо дышать, как на шариковую ручку. Я невольно обратил внимание, что ни обручального, ни других колец на пальцах Ожеговой нет. С такой работой не до семьи, наверное. Похоже, что она чуть ли не единственный специалист по криминальной психологии. Нет… Теоретиков, конечно, много, но она практик. Это другое. Прикладные знания, видно, использует в разных частях необъятной Родины.

На стульях у стены расположились начальник розыска, два УВД-шных опера и еще три незнакомые морды. Судя по неброским, но слишком хорошим по местным меркам костюмам — приданные опера с Петровки. Итого, на допрос Степанова собралась целая делегация.

— Проходите, Андрей Григорьевич, — Прокурорский улыбнулся как-то с хитринкой, — вот мы и снова с вами встретились. Присаживайтесь на свободный стул.

Я сел в оперской угол. Привели Степанова и усадили на шаткий стул посреди кабинета. Деревянные ножки норовили разъехаться. Степанову постоянно приходилось следить, чтобы хлипкая мебель не взбыркнула и не скинула его на пол. Я хотел было предложить заменить его, чтобы не позориться. Ведь в кабинете были еще свободные стулья, но скоро стало очевидно, что неспроста задержанного поставили (вернее, посадили) в неудобное положение. Такой психологический прием. Подозреваемый не должен чувствовать себя уютно, должен ощущать свое шаткое положение. Еще у Степанова забрали ремень. Мера предосторожности, прописанная в инструкциях. Немало было случаев суицида в камерах. Вешались на шнурках и ремнях. Но при допросе отсутствие ремня тоже играло нам на руку. Степанову приходилось придерживать широкие штаны — игра шла не по его правилам.

На слабака он не похож, может в отказ пойти. Эх… Знаю я немало фишек, как выудить информацию из таких, как он. Но в этом времени они, скорее всего, неизвестны.

Одна из моих любимых — это “двойная подсадка”. Подселять в камеру своего информатора — слишком банально и не особо эффективно. А вот, запустить к заключенному сразу двух подсадных уток — совсем другое дело. Первая “утка” при этом должна много и дружелюбно крякать и всячески пытаться подружиться с задержанным. Вторая должна гордо хранить молчание и исподлобья поглядывать на утку номер один. Затем под каким либо-предлогом необходимо первого “артиста” убрать из камеры (вывели на допрос, переселили в другую камеру, увезли этапом и т. д.). После чего вторая утка начинает горячо доказывать заключенному, что это был стукач, и что, как распрекрасно, что его отсюда убрали. Если задержанный не слишком матерый, то легко покупается на это уловку — ведь он того, исчезнувшего, и сам начал подозревать. И проникается доверием ко второму осведомителю. Вот такие пирожки с бубликами… Интересно, знают о таких методах местные опера или нет. Если нет, надо будет как-то аккуратно им намекнуть.

— Степанов Валерий Гаврилович? — следователь по особо важным делам генепрокуратуры начал допрос издалека.

У него был в руках паспорт допрашиваемого, но Горохов все равно спрашивал анкетные данные. Со стороны смотрелось глупо и с перебором формализма. Но я знал, что не просто так Никита Егорович раскидывается подобными вопросами, ответ на которые был очевиден и доказательству не подлежал (о месте работы, о дате трудоустройства на фабрике т. д.).

Горохов использовал (не знаю, интуитивно или осознанно) так называемый метод “всевидящего ока”. Он сразу заявил, что ему и так уже все известно, он всего лишь хочет убедиться, что Степанов с ним полностью честен. Поэтому для начала задаются вопросы, ответы на которые не вызывают сомнений. Типа “У вас две руки и две ноги, не так ли?”. Если в ответ подозреваемый начинает юлить, (левая нога не моя, мол, мне ее подкинули!), следователь строго указывает на недостоверность информации. В итоге такой прием должен убедить допрашиваемого, что отпираться бессмысленно.

Но со Степановым такой номер не прошел. Когда дело дошло до убийства Зверевой, тот поставил глухую защиту. Все отрицал. Не отрицал лишь скандал с начальником кадров на фабрике.

— Ну поругались мы с ней, — пожимал “сталевар” плечами. — Что такого? Она же змея та еще… Да вы любого на фабрике спросите! Слова доброго о ней не услышите.

— Когда вы пришли за трудовой книжкой, — невозмутимо продолжал Горохов. — Раиса Робертовна вам ее не отдала и сообщила свой адрес проживания. Когда вы пришли по этому адресу, что между вами произошло?

— Я никуда не ходил! — настаивал Степанов. — Я и адреса не запомнил!

— Я расскажу тебе, Валера, как все было, — Горохов вдруг стал называть подозреваемого на ты. — Ты пришел к Зверевой и решил отомстить. Она открыла дверь, ждала объяснений. Ты затащил ее в квартиру и задушил.

— Я никого не убивал, — твердил Степанов.

— Почему ты пытался скрыться от сотрудников милиции?

Горохов умело наращивал активность допроса. Держал инициативу. Теперь допрос принял наступательный характер.

— Я принял их за подручных Гоши Индия. Я проигрался в карты и должен ему денег.

— Кто такой Гоша Индия?

Степанов понял, что сболтнул лишнего. За такой слив Гоша его на шнурки порежет, и он решил дальше притушить тему:

— Есть тут один картежник. Обыграл меня. Но я сам виноват, просто денег нет долг отдать.

— Долг? — Никита Егорович пригладил и так зализанную до блеска челку. — И большой долг?

— Да не-е… Двадцать рублей, — подозреваемый явно занизил ставку. С такими проигрышами из подпольного казино не уходят. Да и Гоша бы не стал мараться из-за такой смешной суммы и трясти долг. А то, что с него уже трясли, я не сомневался. Слишком быстро он с темы решил съехать, боялся Гошу.

— Из-за долга в двадцать пять рублей вы напали на сотрудника милиции и ударили его доской? — продолжал следователь. — Я вам не верю.

— Я же не знал, что это сотрудник, — брызнул слюной Степанов. — У него на морде не написано!

На столе зазвонил телефон. Степанов вздрогнул. Следователь поднял трубку:

— Слушаю, Горохов. Свидетель? Где? Молодцы!.. Давайте его ко мне через часик. Будем проводить опознание. Благодарю за службу…

Никита Егорович положил трубку и с торжествующим видом уставился на допрашиваемого:

— Ну все, товарищ Степанов. Теперь нам твое признание не нужно. Свидетеля нашли. Дворник видел, как ты выскакивал из подъезда Зверевой в тот вечер, когда ее убили. Теперь не отвертишься от вышки.

— Как от вышки?

— А как ты хотел, за четыре трупа? Зверева, Рогова, Соболева и Красицкая. За последний год убито четыре девушки. Все задушены. Уверен, что твоих рук дело!

— Нет! Я их не убивал! — Степанов затрясся и вытаращил глаза.

— Когда свидетель тебя опознает — не отвертишься!

— Я не убивал их! — чуть ли не выл задержанный.

— Не ври! — Горохов хлопнул по столу кулаком так, что подпрыгнула стоящая на нем кружка и сидящий рядом на стуле допрашиваемый. — И так вышка светит, ты еще усугубляешь вину враньем!

— Я одну убил, крысу-кадровичку! — зарыдал Степанов. — Не убивал я других! Клянусь! Не убивал…

— Рассказывай все, как было, — холодно проговорил Горохов, делая вид, будто ему уже особо нет дела до признания. Будто он уже все решил.

— Эта стерва требовала извиниться перед ней, и чтобы выродок ее рядом был! То есть, в присутствии сына. В тот вечер я постучался к ней в квартиру и собирался попросить прощения, но выскочил ее сынок и стал спрашивать у нее, что за дядя пришел. Та ответила, что это очень плохой человек, которого надо наказать. Представляете? Так и сказала, глядя прямо на меня! И это после всего, что у нас было! Но Валерий Степанов не тряпка! Он не позволит вытирать о себя ноги. Я все ей высказал. Все, что думал! И пригрозил, что растреплю всей фабрике о наших былых отношениях! Да! Да! Что вы так смотрите?! Не знали? Никто на фабрике не знал! Любовники мы были с Раисой. Но когда чертов фронтовик, что мастером у нас трудится, стал наговаривать на меня, что, дескать на руку я нечестный, отвернулась от меня Раиска, и про ласки вмиг забыла, что дарил я ей! Старая кошелка! Попользовалась молодым телом и бросила, так получается?! Я сказал, что скоро все узнают о ее былой интрижке с учеником мастера. Взбесило ее это. Покраснела она и чуть глаза мне не выцарапала. Успел я в сторону отскочить. Тогда эта тварь демонстративно вытащила откуда-то мою трудовую и порвала у меня на глазах. И швырнула клочки мне прямо в морду. Тут я не выдержал и накинулся на нее. Что-то в голове щелкнуло. Будто демон вселился. Перед глазами пелена красная, ничего не слышал и не видел толком. Будто в густом тумане или под водой. Очнулся, когда Раиса дергаться и дышать перестала. А я все стягивал и стягивал этот ее чертов красный поясок на горле. Задушил тем, что под руку попалось. А очнулся, потому что больно было. Ее выродок меня по ноге утюгом огрел.

При этих словах я еле сдержался, чтобы не вскочить и не размазать Степанова по стенке. Но не время для гнева. Нужно дождаться окончания его признаний. Только так мы сможем его прищучить.

— Где мальчик? — ледяной голос Горохова свидетельствовал, что он тоже еле сдерживал злость.

Степанов, заикаясь, продолжил сбивчиво рассказывать:

— Я не убивал его. Я схватил мальчишку и сказал, что если пикнет, то пришибу. Он смышленый и молчал в тряпочку. Пока я собирал обрывки трудовой книжки, он смылся из квартиры. Я побежал за ним, даже дверь квартиры не захлопнул. Догнал его в темном переулке и припугнул. Посадил в коляску моего мотоцикла, что стоял в соседнем дворе, и увез в лес. Но я, честно, его не убивал.

— Что ты сделал с Олегом? — тут уже я не выдержал.

— Я отвез его в глухомань и там высадил…

Я стиснул кулаки до хруста костяшек, досчитал до пяти и выдохнул. Спокойно… Я уже ничего не исправлю, а себе и следствию могу навредить.

— Карту области мне! — вскочил из-за стола Горохов. — Живо!

Начальник розыска выскочил из кабинета и скрылся. Через пару минут он приволок лощеную карту. Развернул ее на столе перед Гороховым. Следователь глянул на Степанова таким тяжелым взглядом, что тот вжался в стул:

— Показывай, где мальчишку высадил!

Степанов встал и ссутулился над картой. Все тоже поспешили сгрудиться вокруг стола. Даже психолог Ожегова.

— Здесь, вроде, — ткнул пальцем в глухую местность на карте задержанный.

— Точно? — рявкнул на него Горохов.

— Да, — закивал Степанов. — Я почему знаю, грибы тут часто собирал. Места безлюдные и до города далеко. Всегда урожай приносил.

Горохов повернулся к начальнику розыска:

— Поднимайте срочно людей, нужно прочесывать лес. Я свяжусь с Москвой — будем задействовать силы гражданской обороны области. Плюс — нужны добровольцы из числа горожан, знающих местность в том районе. Свяжитесь с обществом рыболовов, охотников, кружком макраме или, что у вас тут есть?

— У нас тут все есть, Никита Егорович. Сделаем. Только начальнику управления доложу.

— Я сам с ним поговорю, — следователь повернулся к Степанову. — А этого урода в кутузку. И отправьте кого-нибудь мотоцикл изъять. Только аккуратно, чтобы не уничтожить на нем следы мальчика.

Началась суета. В связи с новой вводной объявили сбор личного состава. Я до сих пор не мог поверить в услышанное. Зверева оказалась тетка не промах. И со сталеваром кувыркалась, и с Трошкиным чуть не замутила. Хотя, судя по всему, на момент появления Трошкина она уже была “холостая”. А Илья так и не решился пойти на что-то серьезное, все тянул кота за усы. Бедный Трошкин, интрижка его возлюбленной будет для него ударом.

Получается, что Степанов убил только Звереву, и отношения к другим жертвам не имеет. Все теперь встало на свои места. Маньяк нападал на своих жертв на улице, в темноте. В безлюдных местах, тщательно планируя свои действия. А в случае со Зверевой — обычное бытовое убийство, мотив которого подпитан злостью, ревностью и обидой…

— Молодец, Петров, — я уже собирался выходить из кабинета, когда ко мне подошел Горохов и протянул открытую ладонь. — Задержал гада.

Я пожал сильную руку:

— Скажите, Никита Егорович, ведь не было никакого дворника, не было свидетеля, который якобы видел Степанова выбегающего из подъезда Зверевой?

— Не было, — улыбнулся тот. — Звонили по моей просьбе из соседнего кабинета в нужное время. Но приемчик отлично сработал.