Глава 25

Я подошел к Зинченко-старшему, брякая наручниками. Его лицо вдруг перекосилось. Я успел подумать, что сейчас его, наверное, хватит инфаркт, но ошибся.

— Это все ты! — заревел опальный партиец и бросился на меня.

Туша за сто килограммов грозилась меня смести. В последний момент я отступил в сторону и встретил его коротким ударом в нос. Этого было достаточно. Зинченко пролетел дальше, чем рассчитывал, и завалился с разбитым носом, запутавшись в шторке. Завыл. Встал на колени, размазывая кровь по лицу .

Я приблизился к нему и протянул носовой платок. Тот, как побитая собака, послушно взял его и, запрокинув голову, прижал тряпицу к лицу.

— Глаз с него не своди, — приказал я Погодину, а сам поспешил к телефону. — И вы, гражданочка, собирайтесь, – обратился я к “невесте”, так и застрявшей в коридоре. — С нами поедете. И халатик свой прихватите. Теперь это улика. У вас его придется изъять.

Ошарашенная женщина в страхе косилась на Зинченко и на фотографии трупов на полу, до сих пор не веря, что ее новый многообещающий избранник оказался убийцей. А потом послушно побрела в спальню переодеваться.

— Алло, Никита Егорович, это Петров! Хорошие новости! Ни в коем случае не выпускайте Зинченко-младшего. Как – отпустили?! Когда? Черт! Некогда объяснять! Пришлите машину по адресу проживания Зинченко. Сергей Сергеевич признался в последнем убийстве! Мы его задержали с Погодиным, но мне нужно отъехать. Это срочно! Погодин останется с задержанным.

Я нажал на рычаг, не став дослушивать кучу вопросов от шефа. И спешно набрал другой номер. Длинные гудки. Твою мать! Возьми трубку. Возьми! Ну, пожалуйста, ответь. Нехорошее предчувствие пробежало холодком по спине. На другом конце провода так и не отозвались. Я швырнул трубку о стол так, что та раскололась, выплюнув плоский динамик. Решительным шагом подошел к Зинченко. Тот вжался в угол, закрывая лицо руками.

— Не боись. Бить не не буду. Руку вытяни!

— Что? — непонимающе пролепетал горе-партиец.

— Руку, говорю, давай! Ну! Быстро! — я пристегнул его запястье к извилистой трубе, а ключ от наручников всучил Погодину:

— Так, Федор! Смотри не подведи. Гляди за ним в оба, двери только нашим откроешь, скоро опера приедут. Женьку выпустили. Если сюда наведается, не вздумай ему дверь открыть. Ты понял? Запри на второй замок, он целый.

— Понял, так если он сюда припрется — может, я его задержу? Ты думаешь, это все-таки он, да?

— Без самодеятельности. Делай то, что я говорю. Повтори, что я сказал!

— Я просто подумал…

— К х*рам твои думки, Федя! Мне твоя жизнь дорога как память! Повтори, что я сказал!

— Да понял я, понял, что дверь только милиции открыть. А ты куда?

— Дай пистолет, – потребовал я, пожалев, что сдал наградной Горохову.

В этот раз Федя даже возражать не стал. Спешно отстегнул кобуру и протянул мне.

Из спальни вышла любовница Зинченко, одетая в модный брючный костюм. Я бесцеремонно затолкал ее обратно в комнату, приговаривая:

— А вы, гражданочка, сидите здесь и не высовывайтесь до прибытия наряда милиции в целях вашей же безопасности.

— Скажите, — прошептала она, косясь на пристегнутого к батарее Зинченко, — а он действительно убил человека? Это правда? Поверить не могу. И я с ним еще…

Тетя всхлипнула.

— Действительно убил, — кивнул я и для пущей острастки заговорщически добавил, — и, возможно, не одного.

Тетя вскрикнула, тут же прикрыв рот рукой, и поспешила укрыться в спальне. Дверь за ней захлопнулась, и изнутри послышался щелчок шпингалета.

Порядок. Никуда мартышка не денется. А теперь надо бежать. Я знаю, куда пойдет Женя. Нужно торопиться. Казалось, что нужно опередить само время, чтобы успеть. И я был готов это сделать.

— Закрой дверь за мной! — крикнул я напоследок Погодину и выскочил из квартиры.

Лифт оказался на моей площадке. Повезло. Я заскочил внутрь и нажал кнопку с единичкой. Створки, казалось, смыкаются слишком медленно. Потом гробина качнулась и так же медленно поползла вниз. Черт! Лучше бы пешком побежал! – мелькнула в голове мысль. Почему вокруг все так неспешно? Может, кажется? Вот и первый этаж.

Пулей выскочил из подъезда и сбил с ног почтенного дядю в пальто и шляпе. Тот брякнулся на землю, потеряв очки. Потрясая кулаком, орал вдогонку, что номер он он мой записал, будет жаловаться в милицию и хулиганство это так просто не оставит.

Но моя “Волга” уже мчалась, подпрыгнув на бордюре и раздавив попутно засохшую цветочную клумбу. Из-под колес в последний момент выскочил какой-то алкаш с авоськой пустых бутылок. Перекрестился мне вслед, что обрел вторую жизнь, но бутылки не уберег. Расхвостал об асфальт. Черт! Как я этого хмыря не заметил? Надо поаккуратнее…

Я выскочил на улицу, но впереди горел ненавистный красный. Огляделся по сторонам и притопил газу, игнорируя светофор. Сбоку послышались возмущенные гудки клаксонов и визг шин.

Пронесло — никто меня не зацепил. Проскочил на красный. Следующий перекресток успел миновать на мигающий.

Машин немного, и я смог разогнать ласточку до сотки, лишь иногда притормаживал на перекрестках. Успеть, успеть перехватить. Вот и знакомый дом. Резко надавил на тормоза, останавливая ход вплотную возле нужного подъезда.

Бум! — хромированный бампер отбросил далеко вперед железную мусорницу в виде широкомордого пингвина.

Я выскочил из машины, даже не заглушив ее. Никто больше не станет жертвой этого гада. Не отдам, на куски разорву, но не отдам. Вбежал по ступенькам на второй этаж панельной пятиэтажки и забарабанил по двери, игнорируя кнопку звонка.

Прислушался. Черт, из-за набата собственного сердца ничего не слышно. Ударил в дверь так, что чуть не сломал кисть. Снова прислушался. Внутри послышался сдавленный крик.

Я выхватил пистолет. Бах! Бах! Бах! Расстрелял замок, как только что в квартире Зинченко, но теперь я уже не отвлекался ни на напарника, ни на звуки, ни на что бы то ни было. Ударил ногой дверь. Та распахнулась и бахнула о стену, чуть не слетев с петель.

Я влетел в квартиру. В зале на полу лежала неподвижная Соня с петлей на шее. Руки раскинуты. Рыжие волосы разметались по паласу. Глаза закрыты. Рядом сгорбился Зинченко-младший. Он хищно косился на меня с гаденькой улыбкой.

— Отойди от нее! — заорал я, еле сдерживаясь, чтобы сразу же не пустить пулю ему в лоб.

— Все кончено, Андрей. Ты не успел. Ты отнял у меня все, я отплатил тебе тем же… – его голос был на удивление спокойным.

Я сходу ударил мерзавца ногой, впечатав кожаный ботинок в ухмыляющуюся морду. Его отшвырнуло к стене. Зинченко застонал, катаясь по полу, и попытался подняться. Выплюнул с кровью зуб. Но я не дал ему встать. Ударил носком в живот, сложив его тело в позу эмбриона. Стянул с него ремень и скрутил за спиной руки. Не до тебя, подонок.

Бросился к Соне. Она не дышала. Несколько раз надавил на грудину и вдохнул в нее воздух. Потом еще и еще. Тщетно. Девушка не шевелилась. Ее прекрасное лицо казалось еще живым и не потеряло румянец. Неужели все кончено?

— Тварь! — я бросился к Зинченко и рубанул кулаком по морде.

Тот стойко воспринял удар, лишь выплюнул еще один зуб. Отполз к стене и привалился к ней спиной.

— Я убью тебя, — я снова навел пистолет на ублюдка.

Палец выбрал весь свободный ход спуска, притопив крючок. Еще мгновение и грянет выстрел. За Соню. За Зину… Но нет. Рано. Я должен все услышать своими ушами. Я заставлю его во всем признаться. Но заставлять никого не пришлось. Женя сам решил выговориться.

Меня тошнило от его голоса, но я должен был слушать.

— Как ты узнал, что я буду здесь? — спросил Зинченко, ухмыляясь.

— Ты убивал девушек, похожих на Соню, — процедил я, испепеляя его взглядом. — Мстил таким, как она. Незамужним, молодым, красивым. За то, что одна из них влезла в твою семью. Я тебя поймал. Но ты, сука, мстительный. Только понял я это не сразу. А отмстить мне ты мог только так, — я кивнул на Соню. — Когда папашка твой во всем признался, я сразу понял, что это ты и, что ты пойдешь сюда. Но как ты узнал ее адрес, тварь?

Зинченко скривился не то от побоев, не то от презрения:

— Когда меня выпустили из изолятора, я решил навестить твою подружку в столовой. Но там мне сказали, что она в отпуске. Добрые поварихи работают у вас в УВД. Даже адресок мне ее без проблем подсказали, стоило мне только представиться сотрудником. Все честно, Андрей. Ты украл мою жизнь, и я отомстил. Откуда ты только такой взялся? Но теперь мы в расчете.

— Ни х*ра не в расчете! — прохрипел я и снова навел пистолет на Зинченко.

Мои глаза застилала красная пелена, я глубоко вдохнул и на всякий случай убрал палец со спускового крючка:

— Я делал свою работу, а ты убивал людей! Пристрелю тебя, как собаку и спишу на самооборону.

— Ты думаешь, я боюсь смерти, Андрей? — Зинченко встал со сцепленными за спиной руками, кровь капала с его подбородка, но он все тянул губу вверх в ухмылке. — Стреляй… Я уже давно умер. С тех пор, как стал таким… В правом боковом кармане кое-что лежит. Проверь…

Я подошел к нему и, засунув руку в карман его куртки, нащупал там маленький округлый предмет. Извлек наружу золотистую пуговицу.

— Эта была для Сони, — ухмыльнулся душитель.

Я молча достал из нагрудного кармана своей куртки спичечный коробок. Раскрыл его и высыпал на ладонь россыпь таких же пуговок. Протянул ладонь Зинченко:

— Я заставлю тебя их сожрать…

— Так это ты их находил? — душитель прищурился. — В прессе про них ничего не писали. Я оставлял возле каждого трупа по такой пуговице. Не рядом, а чуть поодаль… По одной — они могли там случайно оказаться, но ведь они были у каждого тела… Но про них никто не рассказывал. Я думал, милиция настолько тупа и нерасторопна, что не находила их. А ты все-таки нашел…

— Я собирал их на каждом убийстве, — холодно проговорил я. — Никто об этом не знал. Я догадался, что для извращенного душителя — это был фетиш, некий знак превосходства. Которым он бросает вызов обществу и заявляет о своей безнаказанности. Я собирал эти пуговки и бережно хранил, хотел лишить убийцу триумфа. Думал, что он в конце концов остановится. Но ты, сука, так и не остановился...

— Остановился, — покачал головой Женя. — Соня должна была стать последней. У меня кончились пуговицы. Это были пуговицы с кофточки Соболевой. Она была совсем новая и лежала у нее в сумочке. Думаю, эту кофточку ей подарил мой отец – сама бы эта училка такую не купила. Я подкараулил девку возле школы, где она работала. Сказал, кто я такой, и предложил прогуляться по Набережной и все обсудить. Я попросил ее оставить в покое моего отца. Но она рассмеялась мне в лицо и заявила, что скоро отец бросит мою мать, и это лишь вопрос времени, и что он ей давно обещает развестись. Я сам посмеялся над ней, сказал, что он много кому такое обещает, что не она первая и не она последняя. Отец никогда не уйдет из семьи. Тогда она заявила, что ославит его на всю область и раскроет общественности их интрижку. Пусть даже ее с работы уволят, но и нас она пустит по миру. Ты бы видел ее лицо в тот момент. Наглое и самоуверенное. Не знаю, что на меня нашло, но я накинулся на нее и, повалив на землю, стал душить. В меня, словно демон вселился. Очнулся я, когда она не дышала, лежала в кустах не шевелясь, как какой-то предмет, как будто никогда живой и не была. Я, как сейчас помню, отпрянул назад и с омерзением посмотрел на свои руки. Через минуту Соболева захрипела и открыла глаза. Я не убил ее сразу и решил, что дело нужно довести до конца. Если она на меня заявит, то это отразится и на отце, на всех нас. Я снял брючный ремень и накинул ей на шею петлю. Раз руками не смог задушить, решил, что так будет надежнее. Это оказалось гораздо проще, чем я мог подумать. В ту минуту я почувствовал себя чем-то большим, чем человек. Когда я понял, что могу забирать жизнь, больше не мог быть прежним. Я обыскал ее сумочку. Хотел забрать кошелек и инсценировать ограбление. Но потом понял, что это слишком мелко. В качестве трофея забрал из сумки кофту с золотистыми пуговицами. Хотел швырнуть ее в морду отцу, но потом передумал. Одной пуговицы не хватало. Видно, оторвалась. Год я терзал себя и обдумывал случившееся. Пытался все забыть, но она приходила ко мне во сне.

Зинченко-младший снова опустился на пол, как будто, рассказывая все это,вынимал из себя начинку и больше не имел сил стоять. Опадал, как сдутый шар. А я все стоял над ним и слушал, толком не помня, где нахожусь и что должен делать дальше.

— Когда я закончил школу, отец отправил меня в Москву, поступать в МГИМО. Там я познакомился с одной симпатичной абитуриенткой. Притащил ее в гостиницу, в свой номер, а наутро очнулся без денег, бумажника и часов. Та тварь опоила меня и обобрала. Она оказалась вовсе не поступающей. Приходила к институту и выискивала лопухов побогаче, кто приехал из провинции. Тогда я понял, все бабы – твари. В метро я напал на свою вторую жертву. На пустой станции никого не было. Я задушил ее шнурком. Сначала мне стало легче, но потом я испугался, что меня раскроют, и вернулся домой, отцу сказал, что завалил экзамены. Он не поверил мне, потому что знал, что все было договорено, и что мне достаточно было просто прийти на экзамен. Пришлось рассказать ему правду. Как ни странно, он разозлился, кричал на меня, но поддержал. Сказал, что женщины для того и нужны, чтобы их использовать. Но взял с меня слово больше не убивать. Я пообещал, но остановиться не смог. Чувствуя вкус крови, я пьянел. Этот дурман ни с чем несравним. Моя прошлая жизнь казалась никчемной. Ты не представляешь, Петров, каково это — ощущать себя Богом… Я душил этих тварей, да, ты прав – выискивая незамужних. С третьей жертвой я познакомился через товарищей. Предложил покататься на машине и вывез ее в лесополосу на седьмой километр областной трассы. Все прошло как по маслу. Она даже ничего не заподозрила, пока я не начал ее душить. Думала, дура, что мы для другого уединились в грибных зарослях. Потом понял, что знакомиться — это опасно. Могут быть случайные свидетели. Стал нападать на молоденьких в парке и на Набережной. Потом вы взяли отца. Я рассказал о его интрижке с Соболевой тебе специально, чтобы усилить ваши подозрения. И как бы невзначай раскрыл тайну своей матери, что она застукала отца с любовницей. Это должно было вас запутать и окончательно навести подозрения на моего отца. Вы все силы бросили на то, чтобы доказать его вину, и совсем забыли про меня. Тогда я убил снова. Но в парке и на Набережной народ уже не ходил. Все боялись душителя – меня боялись. Пришлось сменить тактику и напасть на девку в гаражах. Сучка вырвала клок моей счастливой кофты. Я всегда надевал ее на дело. Удобно было скрывать морду таким капюшоном, в ней я как будто бы невидимым становился. Когда вы с Погодиным пришли за мной, я, честно скажу, испугался.

У него даже вырвался смешок, и я не знал, смеялся ли он над своими страхами – или над нами. Зинченко продолжал рассказ, как заведенный, он просто уже не мог остановиться:

— Думал, что у вас есть железные доказательства. Повелся на эти россказни с кофтой, которую я сдуру выкинул в мусорку в своем же дворе. Только сейчас понимаю, что если бы я тогда остался и не сбежал, то вы бы ничего не смогли доказать. Но тогда раздумывать было некогда. И я напал на вас. Как ты потом меня нашел, не буду спрашивать. И теперь ты здесь. Снова пришел. Значит, отец сделал все не так, как надо. Оплошал... Наверное, он уже опять в ментовке. Это он сдал меня? Слабак…

— Нет. Я догадался. И отец твой сломался. Убийца из него не вышел. Задушил неумело. На теле Синицыной кровоподтеки и следы борьбы. Совсем не как у прошлых жертв. Его главной ошибкой было оставить на месте преступления поясок. Он хотел подчеркнуть тем самым, что девушку задушили. Что это был душитель. Но поясок оказался непростой — приметный и редкий для нашего городка. А когда я швырнул ему в лицо фотографии убитых, он расклеился. Тяжело ему далось его первое убийство.

— А кто сказал, что это его первое? — злорадно ухмыльнулся Женька.

— Что?! Ты что несешь? Кого еще ваша ублюдочная семейка порешила? Говори!

— А этого я тебе не скажу… — лыбился Зинченко, поднимаясь на ноги и отступая к стене. — Никогда.

— Ты мне все расскажешь, тварь! — прошипел я. — Тебе придется. И так вышка корячится. Ты ничего не теряешь. Чем больше будешь говорить, тем больше времени пройдет до суда, дольше проживешь. В твоих интересах сотрудничать со следствием.

— А кто сказал, что я хочу подольше пожить? — Зинченко оскалился по-звериному, — Разве ты не понял? Я могу управлять смертью. Я не боюсь ее… Я и есть смерть.

Душитель вскочил на низкий подоконник и шагнул прямо через стекло наружу. Я бросился за ним, но не успел его схватить. Послышался звон осколков и глухой хлопок от падения тела, что бухнулось об асфальт. Я выглянул наружу. Лететь невысоко, всего второй этаж, но, судя по раскроенному черепу, от которого растекалась красная лужица, маньяк ухнул головой вниз. Повелитель смерти хренов! Я с омерзением плюнул на него.

А потом вздрогнул, чувствуя подступающий замогильный холод. Когда-то я умер именно так.

Сзади послышался стон. Я вздрогнул и обернулся. Соня зашевелилась. Я бросился к ней, упал на колени и приподнял ее голову:

— Ты жива! Соня! Как ты меня напугала!

Та открыла глаза. Увидев меня, она слабо улыбнулась:

— Я упала и ударилась головой, а потом ничего не помню.

— Вот я дурак, я думал, он тебя задушил, а ты просто потеряла сознание! Не смог… Не смог уловить твое дыхание. Прости, что тебе пришлось это пережить! — я целовал ее лицо и шею.

— Где он? — встревожено спросила Соня. — Ворвался ко мне и напал. Так страшно! Я…

Она как будто заново осознавала все, что с ней произошло в последние полчаса.

— Все кончено, теперь он никому не причинит вреда. Я разобрался с ним.

— Спасибо… Я люблю тебя, Андрей,.. — Соня ждала подобного и от меня, но я промолчал.

Лишь обнял ее в ответ, стараясь, чтобы она не увидела разбитое стекло. Все-таки в этот раз все получилось иначе, не как в прошлой жизни…

Друзья, третий том подходит к концу. Не забудьте подписаться на автора, чтобы получить уведомление о выходе “КУРСАНТА 4”.