Глава 18

— С пропиской у меня все нормально. Сейчас документ предоставлю, товарищ милиционер, — Иван шустро скрылся в закутке за шторкой и через пару секунд вынырнул оттуда уже с паспортом.

Протянул его мне. Я развернул книжицу и пробежал взглядом. Иван Анатольевич Погибов, 1928 года рождения. Пролистал до страниц с пропиской, черный прямоугольный штампик пятилетней давности от ОВД райисполкома имеется, и адрес указан тот самый, по которому мы сейчас находились.

— И с работой у меня официальной тоже все в порядке, — продолжал целитель очень ровным голосом — еще немного, и станет издевательски ровным. — Я в школе на полставки кочегаром оформлен. Топлю с утра печь — и весь день свободен.

— А как же вы на такие средства живете? — спросил я. — Зарплата школьного кочегара, я так подозреваю, не шикарна, еще и полставки.

Кочегар-проповедник развел руками.

— А мне много не надо, сами видите, как живу. На одежду не трачусь, надеваю ее только на работу утром, не разрешили мне перед школьниками в трусах щеголять. Да и прихожане помогают. Кто молока принесет, кто яиц, а кто и мясом угостит. Так что покупаю только хлеб и соль.

— А где же вы спите? — Света обвела аскетичное жилище недоуменным взглядом. — Неужели на полу?

— А где же еще, — улыбнулся бородач. — Вообще, на земле сырой надобно, но я пока до такого уровня еще не подготовил свое тело, чтобы на снегу мочь спать. Но надежды не теряю и, возможно, в скором времени мне и дом даже не нужен будет…

Неужели он все-таки из тех, кто сам практикует то, что проповедует — а не просто несет новую порцию опиума в народ?

— Скажите, Иван, — Света сверлила его взглядом, — а что находится под полом?

— Известно что, как в каждом деревенском доме подполье. Картошку хранить.

— Можете нам показать?

— Что, картошку?

— Ее самую.

— А зачем вам? — прищурился целитель. — Нет у меня там ничего. Пусто внизу.

— И все-таки мы бы взглянули, если вы не против, — Света настойчиво гнула свою линию.

— А если против? — Иван отвечал уже с холодцой в голосе, обычные советские граждане так с милицией не разговаривают. — У вас санкция на это имеется? Чтобы обыск устраивать?

— Так это не обыск, дорогой товарищ, — вмешался я. — Вы нам добровольно покажете. А мы как бы издали посмотрим.

— Будет санкция, тогда покажу, — бородач нахмурился. — Вижу, философия оздоровления моя вас не заинтересовала совсем. Но если передумаете, то приходите.

Вроде как, завершил аудиенцию. Ну нет, играть мы будем по нашим правилам.

— Ну, вообще-то мы еще не уходим, — теперь уже холод в голосе включил я. — Судя по прописке, вы живете в Мохово пять лет. Пять лет назад и начали пропадать женщины в селе. Вы их знали?

— Знал, конечно, но это разве преступление? В Мохово все друг друга знают.

— Вас никто не обвиняет, мы хотим побольше узнать о потерпевших. Кем они были? Чем жили?

— Известно кем, в колхозе местном работали. Кто дояркой, кто зоотехником, а одна ветеринаршей была, вроде.

— Кто из них посещал вашу… э-э… организацию? — я чуть не сказал “секту”, но вовремя сдержался.

— Все.

На пару секунд воцарилось молчание. Погибов его ничем не прерывал.

— Как — все? — удивилась Света. — Вам это не кажется странным? Потерпевшие стали пропадать с начала вашего приезда, и все с вами плотно контактировали, посещая ваши собрания.

— А мне скрывать нечего, — уверенно заявил целитель, поглаживая косматую бороду. — Говорю как есть. В Мохово, так или иначе, полдеревни плотно со мной контактировали, как вы это называете. Кто-то приобщился к закаливанию, кто-то из любопытства приходил, а кто-то жён своих отвадить, как сегодня Косой, прибегал.

— И как? Вам местные мужики морду, извиняюсь, лицо, еще не начистили? — я дивился прямоте целителя.

Либо он действительно ни при чем, либо слишком уверен в своей безнаказанности.

— Многие пытались поначалу, но потом привыкли. И даже некоторые мужики стали ко мне приходить и внимать наставлениям. Плохого я еще никому не сделал. Репутацию добрую снискал, теперь только единичные казусы случаются.

— Ясно, — кивнул я. — Спасибо и до свидания.

— Надеюсь в скором времени увидеть вас на своих занятиях, — целитель хитро прищурился.

— Насчет занятий — не знаю, но то, что скоро увидимся, можете не сомневаться, — посмотрел я в ответ тоже с хитрецой, и мы со Светой вышли на улицу.

Снежок хрустел и искрился в лучах февральского солнышка. Нахохлившиеся под снегом дома ждали близкой уже весны.

На улице ни души. Будто вымерло все. Но дымок из печных труб и лай дворовых собак говорили, что деревня жива.

— Странный тип, — задумчиво проговорил я. — Будто личины примеряет. На проповедях один человек, а с нами разговаривал — совсем другой.

— В психологии это называется социальными масками, — Света многозначительно посмотрела на меня. — Не каждый человек хочет, чтобы окружающие догадывались о его истинной сущности.

— Согласен, — кивнул я. — Едва ли не половина людей, что встречались мне в жизни, не те, за кого себя выдают. Это плохо?

Как знать, может, это я вокруг себя таких собираю. Или, по крайней мере, собирал в прошлой жизни — в этой уже виден какой-то просвет.

— Это становится нормой, примерять маски. Особенно это характерно для крупных городов, где правдиво человек называет лишь свое имя, а характер, который он показывает, это лишь обманчивая внешняя оболочка.

— На хрена это надо? — удивился я. — Не все же эти масочники извращенцы и преступники? Что им скрывать?

— Не все. Человек слаб и привык скрывать свои истинные эмоции. Маски для того и предназначены, чтобы не показывать то, что сидит глубоко внутри — зачастую животную сущность, которая слишком постыдна. Если человек снимет маску и раскроет свою сущность, выставив на всеобщее обозрение, то, скорее всего это его тем или иным путем опозорит. Задача криминалиста-психолога — научиться видеть сквозь маски.

Она говорила легко и даже вдохновенно — я подумал, что пока что ей редко где удается поговорить о психологических открытиях, и в нашем небольшом “летучем” отделе она тоже нашла себе отдушину.

— И как? У тебя получается?

— Не со всеми, — улыбнулась Света и снова многозначительно на меня посмотрела. — Но с нашим сектантом, вроде, получилось… Так? И что ты о нем думаешь? Он убил женщин? Пока их связывает между собой только одно — все они были его прихожанами. Правда, в разное время.

— Насчет причастности к убийствам я пока не знаю… Это еще поработать нужно. И потом, мои догадки к делу не пришьешь, нужны доказательства повесомее. А в его психотипе я уже начала разбираться. Есть разные лидеры. Этот не фанатик, хоть попоначалу и похож на него. Он просто манипулирует людьми. Выставляет напоказ свои “экспертные знания” в вопросе исцеления, чтобы снискать признание и уважение у своих последователей. И это работает, потому как целитель из него, как из мухи вертолет. Это примерно как быть одноглазым среди слепых. Он чувствует себя полубогом среди одураченных. Всегда на шаг впереди. Его аудитория руководствуется эмоциями и чувствами, не вникая в глубь вопроса. Ясно, что закаливание действительно повышает иммунитет и снижает риск болезней, но он выдает это не за особенность человеческого организма, а за силу Земли, проводником которой он себя нарек. Его оружие — это уверенность в себе.

— Все понятно, а почему ты спросила его про подпол?

— Там на полу были щели, некоторые почти с палец шириной, — ответила Света.

— Ну и что?

— А то, что из щелей несло не холодом, а теплом. Странно, правда?

— Ну да… — я сдвинул шапку на затылок, чтобы думать легче было. — И что он там прячет в погребе? Причем в теплом погребе…

— Вот оформите обыск и проверите.

— Долго это все… Прокуроры в Мохово не водятся. Опять Никите Егоровичу в райцентр придется ехать. В лучшем случае нужная бумажка будет у нас на руках завтра-послезавтра. За это время наш “снежный человек” подготовиться успеет. Ведь он сегодня, получается, прямо от нас предупреждение получил.

— И что ты предлагаешь?

Хрусткий снег заглушал нас разговор, но я все равно немного понизил голос.

— Проверить его жилище неофициально. Без привлечения, так сказать, процессуальных методов.

— Но это же незаконно?

Я вздохнул, слишком уж Света правильная. Нельзя же так…

— Не всегда с беззаконием получается бороться только законными методами. Иногда можно использовать и тактику не совсем легальную.

— Согласна, — неожиданно для меня заявила Света (не такая уж она и “пропащая”, оказывается). — Но, допустим, мы что-то там обнаружим в этом погребе. Как привяжем потом находку к делу? Ведь проникли-то незаконно.

Я кивнул.

— Там видно будет… Главное, узнать, что в погребе, а дальше подумаем. Может, и нет там ничего, и все эти рассуждения зря…

— А если есть? Что там может быть такого? Убитые девушки? Но почему тогда оттуда тепло идет?

— Только, Света, ты, пожалуйста, Горохову об этом ни слова. Он все-таки сторонник законных методов ведения следствия и, боюсь, авантюру с проникновением в жилище не одобрит.

— Я тоже такой сторонник, — вздохнула Света. — Но тебе почему-то доверяю. Раз так считаешь, значит, так и нужно поступить. И откуда в тебе такая внутренняя сила только?

— Люди разные бывают, — пожал я плечами. — Невский в двадцать лет уже шведов на Неве крошил.

— Но тебе же девятнадцать, — улыбнулась Света.

— Так это почти двадцать, и дела расследовать все же проще, чем шведов крошить. Или нет?..

***

Горохов еще не вернулся из райцентра, и я, чтобы не терять времени, решил наведаться к родственникам пропавших женщин. Одно дело их показания в томах читать, совсем другое — вживую пообщаться.

Выбрал сначала самую молодую жертву. Ксению Ивановну Пермякову. Пропала она самой первой, в 1975 году, тогда ей было тридцать пять.

Адрес нашел быстро. Судя по материалам дела, жила Пермякова с матерью. Замужем почему-то не была, детей не имела.

Я подошел к неказистому домишке с резными, но давно не крашенными наличниками на окнах и побарабанил по калитке.

В ответ за забором брякнула цепь и затявкал барбос. Заметался на привязи, задыхаясь от злобы, словно цербер. Цепь гремит, и кажется, что сейчас порвется. Смелый песик, когда оппонент за перегородкой находится.

Но лишь только дверь распахнулась, и я шагнул внутрь, пес тут же нырнул в будку и продолжал меня обгавкивать уже из укрытия.

Встретила меня седая, но вполне еще живенькая бабулька в пуховом козьем платке (для деревни — шик), но в залатанной телогрейке.

Я показал курсантское удостоверение, которое, если не вчитываться в должность, ничуть не отличалось от другой ментовской ксивы:

— Здравствуйте, мне нужна Пермякова Антонина Петровна.

— Ой, — всплеснула хозяйка руками, — неужто из-за Сидоркиных милиция приехала? Вот сволочи! Из-за двух куриц заявление написали?

— Каких куриц? — не понял я.

— Что Шарик мой задушил. Сорвался с цепи, шельмец, и шнырь к соседям. А у них куры по огороду разгуливали. Сами виноваты, в курятнике должны птицы сидеть, а не лапы на снегу морозить. Зачем зимой выпускать животину? Вот Шарик их и потрепал, а они сразу заявление на меня накатали!

— Успокойтесь, гражданочка, никто заявление на вас не писал, я по поводу вашей дочери поговорить пришел.

— Ой, — бабулька осеклась. — Сколько лет прошло, неужто нашли что-то?

— Как раз этим сейчас мы и занимаемся, у меня несколько вопросов. Можно пройти?

— Да конечно, конечно, входите, только бардак у меня, не обращайте внимания, я по субботам убираюсь.

— Не беспокойтесь, и не в таких местах бывал.

— Молоденький такой, а уже бывал, — бабуля зажала себе рукой рот. — Ой, простите, товарищ милиционер, что талдычу лишнего. Неужто таких молодых следователями берут?

— Так мы пройдем в дом? — настоял я.

— Да, да, — хозяйка засеменила к крыльцу, а я пошел следом, попутно осматриваясь.

Обычный деревенский двор. Дровенник, неказистая банька, пара сараюшек непонятного назначения. Все как и везде, разве что забор покосился, и хлама из металлолома поменьше — сразу видно отсутствие мужских рук на подворье.

Вошли в дом. Под ногами скрипел песок. Наверное, уборка здесь не каждую субботу. В нос ударил запах застарелого тряпья и кошатины.

Я поморщился, но тут же взял себя в руки.

— Да вы не разувайтесь, у меня все равно не прибрано. Садитесь на табуретку. Вот…

Разуваться я и не думал. Тут впору даже бахилы надевать, чтобы сапоги свои не испачкать.

— Скажите, Антонина Петровна, перед тем, как пропала ваша дочь, вы ничего странного не заметили? В ее поведении. С кем она общалась в последнее время?

— Известно с кем общалась. С колдуном ентим. Чтоб его холера забрала. Девка смирная была, спокойная, а как с ним связалась, будто вожжа под хвост попала.

— Каким колдуном?

— Который голый по деревне шастает и к стыдобе этой народ подбивает. Тьфу, срамота! Куда только вы смотрите?

— Закон он не нарушает, но вы рассказывайте, рассказывайте, может, всплывет что за ним.

— А что рассказывать? Помешалась моя дочь на этих купаниях студеных и босоногих хождениях по стылой земле. Будто ума лишилась враз. Так он ее околдовал, что мать родная побоку стала. Один раз разделась до ночнушки и на улицу вышла. На дворе октябрь уже был. Так я ее догнала и веником отходила и два дня из дома не выпускала.

— А не поздно ли воспитывать было дочь? Ей, насколько я знаю, тридцать пять годков было.

— Тридцать шесть через месяц должно было стукнуть, но она пропала. Сгинула… — бабуля часто заморгала, утирая глаза платочком. — А воспитывать ее всю жизнь можно было. Сама неприспособленная совсем росла. Вот и замуж никто даже не взял. Парни ее сторонились, говорили, что характер у нее странный. Тихий и себе на уме. Вот и ходила моя Ксюшенька в девках. А как с колдуном связалась, совсем норовистая стала. И перечить матери научилась. Да только ненадолго. Пропала моя кровиночка…

Пермякова опять завсхлипывала, но уже больше для театральности.

— А почему вы считаете Ивана Погибова колдуном?

— Так вот какая фамилия у ирода этого! — всполошилась хозяйка. — Говорящая фамилия, будто смерть в ней заключена. А колдун он точно! Это многие вам скажут. Потому как многие зуб на него точили и прогнать хотели, чтобы людей добрых бесовству не учил. Да только не вышло ничего. Вон в прошлом году комбайнер Аким дом его даже спалить хотел. Но спьяну сам на себя канистру с бензином вылил и обгорел так, что помер потом в больнице. А дом целехонек остался. Колдовство, да и только. А полгода назад конюх Василий за женой своей приходил к колдуну и в морду хотел двинуть. Василий мужик здоровый. Кого хошь кулачищем перешибет. Но колдуна не одолел почему-то. Тот ему тумаков надавал и за дверь выставил. Только после этого конюх напился в тот же вечер с горя и уснул под забором. Дело в январе было. Замерз насмерть. Колдовство? Колдовство!. А еще был случай, когда пацаны деревенские залезли к колдуну в дом, думали, найдут, чем поживиться. Но не оказалось внутри ничего. А вот Иван их застукал. Догнать не догнал, но разглядел, кто-такие были, и запомнил.

— И что? — недоуменно пробормотал я. — Тоже скажете, что мальчишки погибли?

Ее длинная, путаная и эмоциональная речь совсем сбила меня с толку, как будто паутиной облепили, прямо из неметеных углов избы.

— Типун тебе на язык, живые они. Только одного из школы исключили за учебу плохую, а второго в колонию для малолетних забрали. За воровство социалистической собственности. Бутылки он пустые из склада сельмага воровал, что люди сдавали.

Антонина Петровна перевела дух и выразительно посмотрела на меня — мол, это ли не аргумент.

— За бутылки в колонию? — я удивленно поднял брови. — Ничего не путаете?

— Так это уже не в первый раз было. И даже не второй.

— Так, может, судьба у них у всех так сложилась, а Иван ни при чем?

— Как это ни при чем? — всплеснула руками бабулька. — Столько душ на тот свет отправил. И Ксюшеньку мою он, паскуда, загубил. Чую я это…