Глава 19

— Успокойтесь, Антонина Петровна, возможно, Погибов не при чем, — постарался я ответить как можно ровнее.

— Вы же милиция, вот вы и проверьте! — брызнула слюной бабулька, уже переключившись на меня. — Пять лет прошло, а никому дела до Ксюшеньки нет. И не одна же пропала. Еще три бабы. Но те гулящие, говорят, были, а моя…

— Вы лучше вспомните, что дочь говорила перед тем, как пропасть? Куда собиралась?

— В лес она пошла, травки на чаек подергать. Ничего такого не говорила.

— А куда в лес? По “Дороге слез”?

— А другой дороги у нас и нету, это потом уже так ее прозвали.

— Ясно, спасибо за помощь, если что-то еще вспомните, мы в пустующем доме возле сельмага обосновались.

— Знаю я, — махнула рукой Пермякова. — Только не вспомню я больше ничего. Память не та, да и лет столько прошло… Может, чаю?

— Нет, спасибо, служба, — я брезгливо передернул плечами, как-то не сдержался, оставалось надеяться, что хозяйка не заметила.

***

— Итак, Алексей, расскажи, что ты должен делать, — я буравил взглядом Каткова, уже третий раз повторяя инструктаж.

— Да понял я, понял… — криминалист опустил глаза, а взгляд его при этом бегал. — А точно Никита Егорович добро дал?

— Точно, — соврал я. — Но он еще из райцентра не вернулся, поэтому будем действовать без него. Время не терпит. Погибов может замести следы, так что нам во что бы то ни стало нужно попасть в его подпол. Повтори, что ты должен делать.

— Я буду следить за ним незаметно, когда он поведет свою “паству” на вечерний променад, ты в это время проникнешь в его дом, и если ему вздумается вернуться раньше, то я тебя предупрежу.

— Все правильно, только н счет “незаметно” — я почему-то сильно сомневаюсь. Такого солидного мужчину, как ты, издалека видно. И пальтишко с каракулем, и шапка из египетской шиншилы. Не получится у тебя скрытно, Алексей.

— Шапка у меня обычная. Из соболя. И вообще, шиншилы в Египте не живут.

— А, ну да, прости. Конечно, обычная. Половина Моховцев собольи шапки носят, а другая половина в чернобурке щеголяет.

— А что мне, прикажешь переодеться в ватник и кролика?

— Мысль неплохая, но, боюсь, с размером будут трудности, да и маскировка такая не поможет. Я ж говорю, что парень ты широко уважаемый. Заметный. Ты лучше не прячься. А броди, будто прогуливаешься, и кизяки на дороге вмерзшие пинай. Они поймут, что просто городскому скучно стало в дому сидеть. А сам за нудистами поглядывай и если что — мухой ко мне. Ясно?

— Ясно, а как я тебя предупрежу? Какой сигнал подать. Давай покаркаю.

— Нет, — чуть не прыснул я, — боюсь, от твоего карканья, наоборот, вся деревня сбежится, посмотреть, что за ворона такая сыра объелась. Ты в дом зайдешь и предупредишь.

— Ну, не знаю… К нему в дом я не хотел заходить. Все-таки это незаконно.

Ага, вот хитрец, хочет, значит, чтоб я один, если что, марался. И не остыли еще воспоминания у меня про прошлый погреб в Хакасском Усть-Бюре.

— Незаконно, Алеша, женщин деревенских убивать, а это называется — негласные оперативно-розыскные мероприятия. Мне больше некого просить. Ну не Свету же. Тем более будет странно, если дама кизяки будет пинать.

Я даже пошевелил ногами, изображая Светину походку на каблучках.

— Ладно, — Катков вздохнул, как будто-то я отправлял его могилу себе рыть.

Спец по своей части, он конечно, отличный. Но в разведку я бы с ним не пошел. А вот со Светой бы пошел…

Лишь только стемнело, Иван вывел своих питомцев на прогулку. В этот раз их набралось аж почти два десятка. Почкуются они, что ли? Процессия традиционно собралась возле дома гуру, а потом двинулась по центральной улице деревни, дабы явить себя всему миру. Но мир дальше Мохово не простирался.

Я пошарился в сараюшках на нашем подворье и надыбал стамеску, сапожный нож со скошенным лезвием и кусок проволоки. Нехитрый набор взломщика завернул в тряпицу и, держась тени домов, как бывалый домушник, не спеша двинулся к объекту.

Дорогу перебежала черная кошка. Уселась на обочине и подозрительно на меня уставилась. Может, и вправду за вора приняла?

— На кого работаешь? — спросил я котейку.

— Мур, — ответил тот.

— Коллега, — улыбнулся я.

Вот и обитель “провидца”. Калитка нараспашку, на двери замка нет. Гуру проповедовал открытость и демонстративно не запирал свое жилище, дескать, смотрите, люди добрые, как я живу аскетично и непритязательно.

Все уже знали, что брать у Ивана нечего, и даже местные пацаны-воришки обходили этот дом стороной, потому как слухи все-таки по деревне ходили недобрые (Пермякова постаралась), и многие считали Погибова колдуном, или на худой конец кем-то вроде гипнотизера.

Я прижался к стене дома и огляделся. Вокруг ни души. Ни тебе песен под гармошку, ни других гуляний. Не сезон еще, да день будний.

Чувстовал себя и правда вором, но настоящий домушник к делу готовится заранее. Вообще квартирные воры делятся на две основные категории: “здесь и сейчас” (срубить по-быстрому на дозу или на выпивку) и с профессиональной подготовкой. Сначала выясняют информацию о жертве. Особенно в нулевых, в эпоху стационарных телефонов, часто звонили и молчали в трубку. Если вам так делали, знайте, что вас пасли и выясняли, когда вы бываете дома. Другой признак, что за вами следят — это когда “сторожки” выпадают из двери (бумажки, что пропихивают в проем, чтобы узнать, открывалась ли дверь, а значит, были ли хозяева дома). Некоторые граждане тоже не лыком шиты. Кому было что хранить в квартирах, оставляли при длительных отъездах свет включенным в одной из комнат. И соседке поручали почту выгребать из своего ящика. Позже хитрости с наклейками творили, типа “Охраняется вневедомственной охраной”. И проводки непонятные над дверью протягивали. Но проводки не всегда спасали. Домушники тоже не дурачки. Чикали эти проводки ножницами, и если через полчаса не приезжала группа задержания ОВО (или как их потом обозвали — Россгвардии), то, значит, бутофория эти проводки.

Но это все обычные преступники. А есть совсем творческие люди, которые к делу подходят с душой и к хищениям готовятся с постановками театральными.

Был у меня один такой подопечный. Спалился только на том, что ДНК уже в криминалистике давно изобрели и в России внедрили. А он по старинке работал — в перчатках, как и положено, и даже бахилы надевал, чтобы в хатах не следить, но на одной из краж нашел на хозяйском столе непочатую бутылку колы. Позарился на буржуйский напиток и отпил.

Экспертиза ДНК по слюне установила его генетический профиль, который по базе пробили. А так как он стреляный воробей оказался (не одна ходка), в базе его ДНК имелась с полными анкетными и постатейными данными. Запамятовал Генка Рябой, что кровушку у него в медкабинете на зоне отбирали, с целью типирования. Или, может, значения не придал, думал, на анализы пришел, для здоровьица. Хотя запомнить должен был, ведь отбирают кровь только у осужденных к лишению свободы за тяжи (особо тяжкие, тоже само собой) и извращенские преступления всякие, которые “против половой неприкосновенности личности” в кодексе зовутся.

Так вот, Генка этот когда расклад давал, следак с его показаний целые пьесы писал. Так уж все красиво он, паскуда, делал.

К делу приступал заблаговременно, с чувством и с толком. И, как в любом стоящем предприятии, требовался на это даже небольшой стартовый капитал. В пору отпусков он выкупал целое купе в поезде из Питера в Сочи, например (до Адлера, то бишь).

Ехал несколько станций, а потом шел в плацкарт, где селедки в бочке еще позавидовать людям должны. Превозмогая запах носков, куриц-гриль и отварных яиц, искал подходящих клиентов. Те часто попадали в уравниловку человейника как бы случайно. Выискивал семью поприличнее, чтобы “фирмА” даже на ребенке была, с лейблом не самошитым и не кривым. И начинал их уговаривать. Мол, вижу, что граждане приличные, а в пролетарском компоте, как сухофрукты томитесь. А у меня оказия случилась. Взял целое купе на всю семью, а малой прямо на вокзале болезнь холерную или другую какую свинку подцепил — и сплохело ребятеночку. Не поехали они в отпуск с женой, а мне, мол, отбыть на юга очень надобно, иначе путевка в санаторий профсоюзная от завода сгорит, и в следующий раз ни в жизнь ее больше не дадут. Не хотите ли, люди приличные, переместиться в купе мое. И вам хорошо — не портянками и пуканьем дышать, и мне хоть копеечку отбить. Много не возьму. Вполцены… Ай, да ладно, что уж там, четверть цены от билета. Все равно одному скучно, даже бутылочку не с кем раздавить.

Естественно, от таких улучшений жилищных условий мало кто отказывался. И семья из трех человек, охваченная радостью и чувством халявы (а до Сочей, как-никак, полтора суток телепаться), перекочевывала к новому попутчику.

А с проводниками у Генки уже все на мази. Проводникам тоже семью кормить надо. На многое смотрят, закрыв глаза, особенно если перед глазами этими промелькнет купюра с памятником Муравьеву в тонах красненьких.

И вот спустя час-два Генка уже распивает коньячок с главой семейства. И сервелат по случаю с собой отменный оказывается, и прочие филейные части кеты копченой. Закуска добрая, это вам не окорочка из плацкарта.

Завязывается разговор, как водится, сначала ни о чем: погода как сказка, птички щебечут, а дети растут. Потом про работу: а вот у меня начальник — козлина редкостный. И давеча квартальную премию вообще обещал выдать овощами. Так и сказал: “Хрен вам!”. Потом начинались разговоры (вполголоса, естественно, и с оглядками на запертую изнутри дверь купе) про политику и жизнь на Марсе. Ведь всем известно уже давно, что вместо Брежнева правит его двойник, а сам Леонид Ильич на Марсе на даче отдыхает. Разговоры про женщин пропускаются, по причинам наличия рядом супружницы будущего потерпевшего. Потом курятв тамбуре (проводники свои, прикормлены и не гавкают). Потом опять по стопочке, и даже дама пригубила.

И Генка за квартирный вопрос начинает топить. Какие планировки у ленинградских жилищ дурацкие бывают (по планировкам он тоже спец, много квартир повидал). И то, как же хорошо на улице Н-ской, где дома добротные, а не на собачьи собачьи конурки похоже. И тут защищать питерский жилфонд вступает глава семьи:

— Позвольте, у меня квартира очень даже ничего себе. И балкон имеется с видом на Заднепружье, и этаж подходящий. Третий от лифта направо. Очень даже удобно коляску и велик размещать на площадке.

— Это где же такие квартирки имеются? — не верит Генка.

— Так на улице имени красноармейца Хрюпикова, дом за номером четыре.

— А, ну там хорошие постройки, — соглашается жулик и переводит разговор в другое русло.

А в русле этом тема схожая. Мол, мошенников пруд пруди, и деньги в наше время хранить лучше дома в сейфе. Вот только сейф этот, зараза, вложений нескромных требует. Но есть у Генки шкапчик с секретным ящичком, где даже жена заначку не может найти.

— Позвольте, — уже встревает повеселевшая супруга. — Шкапичики эти ваши воры в первую очередь обшаривают. И кухонные гарнитуры, где люди сдуру в крупу купюры пихают. А вот в грязном белье уважающий себя человек (и вор в том числе) копаться не будет. Это даже сейфа надежнее — трусами и носками несвежими вложения завалить.

Посмеялись, выпили, покурили — и дело почти сделано. Осталось только дождаться, когда на большой станции семья выйдет за семками или мороженым (смотря чего дите заканючит), и сделать слепки ключей.

В Адлере все горячо прощаются, обнимаются, благодарятся, еще раз обнимаются, будто не из Москвы вместе прибыли, а из Владивостока путь прожили. Семья отправляется беспечно отдыхать, а Генка Рябой на обратном поезде в Питер прямехонько. С ключом от квартиры, где деньги лежат.

Вот такие творческие преступники бывают. Это вам не: “Эй, дядя, закурить есть?”.

Я же юркнул в дом и включил карманный фонарик. Да… Приборчик в жестяном болотного цвета коробе со штамповкой “Ц-70к” светил тусклее фингала Каткова. Китайски диоды еще не народились, и пришлось довольствоваться тусклым лучиком родной промышленности.

Я провел фонариком по полу в поисках люка. Вот, в одном из углов дорожка немного вздыблена, что-то под ней выпирает. Я откинул половик в сторону. Есть. Лаз накрыт массивной крышкой, но на проушинах огромный амбарный замок. Вот тебе и открытость. У кого-то скелет в шкафу, а у кого в погребе за семью засовами. Так-с… Замок пружинный, механизм для домушника самый простой. А для опера, который только наручники проволокой умеет открывать, не очень все просто.

Я ковырялся в замке обломком проволоки минут десять. С досады даже плюнуть на пол хотел, только привычка не оставлять следов в подобных делах — остановила. Но глаза боятся, а руки тыкают. Вскрыл я этот замочек. Потянул на себя люк. Тот натужно заскрипел, будто не хотел впускать чужака. Из черноты пахнуло теплом и… хлебом.

Я пощупал лучиком фонарика внутренности дома. Вниз ведет обычная приставная лестница. В мнимом погребе дощатый пол, кровать, стол, шкаф, даже тумбочка с телевизором (куда кабель антенны только ведет?), и холодильник — “ЗИЛ” пузатый.

Опачки… Это так мы от комфорта отрекаемся? Прямо как член ЦК КПСС. На людях простая машина, потертая жена и пудель-собачка, а в закромах дача в Мин-Водах, обслуживание в спец магазинах и обеды в номенклатурных ресторанах.

Я выглянул в окно. Каткова не видать. Процессии тоже. Наверное, в прорубь пошли купаться. Значит, время есть у меня. Я быстренько спустился вниз и обшарил шкафчик и тумбу. Какие-то записки сумасшедшего, схемы с человечками и рисованными ведрами воды. Неужто и правда, как Порфирий, шизофреник? Нет. Что-то здесь не так. Тот был фанатиком, но стремился добро делать. А этот адекват, сразу видно. Просто с какого-то перепугу в лидеры идейные ударился. Хочет почувствовать себя на месте создателя. Но зачем? И кто, мать его, он такой?

Стоп! Это что у нас? Из вороха добротной одежды я выудил красную книжицу. Это что ксива? Развернул. Не совсем ксива. Удостоверение пенсионное капитана КГБ Погибова Ивана Ивана Анатольевича.

В рот просроченный компот! А наш провидец-то не прост совсем. Целый капитан госорганов в отставке. И какого хрена ты забыл в этой глуши? От своих прячешься? Или кукушка свистнула? Если пропавших тётенек ты завалил, непросто будет тебя раскрутить.

Наверху раздался топот, струйки песка посыпались мне за воротник. Я быстро сунул ксиву на место и, захлопнув шкаф, погасил фонарик.