Глава 20

— Андрей! Ты здесь? — над проемом погреба нависла перепуганная морда Каткова, щеки его раздувались, глаза таращились, будто он увидел призрак Анны Болейн. — Погибов идет! Скорее! Надо смываться.

— Тьфу, ты напугал! — я спешно захлопнул дверцы шкафа и тумбочки, как было, и вскарабкался по лестнице.

Захлопнул люк и накинул замок на петли. Поковырял в замочной скважине проволокой, но совладать с механизмом по-быстрому не получилось.

— Идем! — уже дергал меня за рукав Алексей. — Нет времени, оставь как есть!

Замкнуть люк не получилось, ну и хрен с ним. Приладил дужку замка к его корпусу, чтобы хотя б с виду казался запертым, и накинул сверху половик.

Конечно, Погибов поймет, что у его были гости. Такие люди всегда помнят — запирали они дверь или нет. И никогда не сомневаются, вспоминая про выключенный утюг. Чекистов в нашей стране готовить умеют. Не получилось у меня скрытно проверку провести.

Катков уже бежал к двери. Я за ним. Выскочили на крыльцо, миновали калитку и свернули в подворотню. Прижались к забору и притихли. Темнота скрыла наши силуэты, смешав с другими тенями. Вовремя. В переулке показалась полуголая фигура Ивана. Рядом с ним был кто-то еще. Поменьше и в белой легкой одежонке. Пригляделся. Вот блин! Да это ночнушка. Какая-то босая женщина шла за “пастырем” в дом. Ага. Наш гуру еще одну жертву прикатывает? Потом она тоже исчезнет с радаров, как первые четыре?

Лицо гулящей тетеньки не разглядеть, но, судя по голосам, настроение у обоих прекрасное. О чем-то даже шутят. Слышен сдерживаемый смех. Парочка зашла в дом и заперла за собой дверь.

Я вылез из укрытия и прильнул к окну дома. Стекла в инее, да еще и завешены изнутри чем-то вроде дырявой мешковины. Шторы в стиле лофт, блин. Я пытался разглядеть, что происходит внутри, но нихрена не вышло. Черт. Прислушался. Голоса попритихли. Парочка явно занималась не беседами. И где он с дамой дружит? На полу прямо, что ли? Не потащит же он ее в свой секертный погреб.

Постоял, подождал. Ничего не происходит, вроде, никто никого не убил.

— Андрей, — выбравшись из черноты, прошептал Катков. — Пойдем уже. Я замерз.

Его плечи передернулись, и он втянул голову в шею.

— Иди, — отмахнулся я. — Я еще подежурю. Что за бабу он привел? И зачем?

— Ну, ясно зачем… — оскалился в какой-то немного грустной улыбке Катков. — Он хоть и питается силой Земли, но женщин любит. Это сразу видно. Много их в его пастве.

— Вот, учись, Леха… Мужику под сраку лет и ходит как бич, а женщин у него — целая стая.

— А мне не надо много, — прошептал Алексей и вдруг заговорчески добавил. — Я одну люблю.

— Кого это? — вскинул я на него бровь. — Свету, что ли?

— И ничего не Свету! — по-детски стал отмахиваться Катков. — Какая тебе разница?

— Никакой, пока твоя любовь никому вреда не приносит. Но смотри, чтобы кукушка на этой почве не свистнула. Были у меня знакомые, что от неразделенных чувств чудить начинали. А ты человек в погонах. Самое чудное, что тебе дозволено делать, это петь в туалете. А в остальном, сам понимаешь, примером для граждан должен быть. Чтобы милицию уважали.

Я сам удивился своим словам. Никогда не был образцом поведения, но все-таки время сейчас было такое, что как-то очень хотелось честь мундира держать.

— Зря я тебе рассказал, — даже в темноте я чувствовал, как Катков покраснел.

— Да не боись ты, не выдам. Но ты, Алеша, замков воздушных не строй, реалистом лучше будь. Можно всю жизнь жар-птицу безуспешно пытаться поймать, когда вокруг столько синичек скачет.

— Синички мне не интересны, — мечтательно проговорил Катков. — А вот жар-птица…

Неожиданно брякнул откидываемый крючок. Входная дверь распахнулась. Мы прижались к стене и потихоньку отошли за угол. На крыльцо вышла гостья в сопровождении Ивана. Гуру обнял женщину и смачно шлепнул ее по заднице. Та приглушенно хохотнула, играючи вырвалась из объятий и, оглядываясь на бородача, направилась в сторону калитки. Миновала изгородь и через несколько секунд скрылась в темноте. А Погибов все стоял и смотрел ей вслед. Казалось, он чего-то ждал. Пока он тут статую изображает, нам со двора не выбраться. Ну, что ж, подождем.

— Я знаю, что вы здесь, — вдруг проговорил Иван. — Выходите…

Я аж вздрогнул от неожиданности. Твою мать! Как он нас вычислил? Катков громко сопел или “старец” следы на снегу в темноте сумел разглядеть?

В любом случае, прятаться больше не имело смысла. Я вышел первым. Лучшая защита, это сразу в морду. Поэтому я перешел в наступление:

— А прихожане знают, что у вас, так сказать, есть любимица? Или любимицы?

— А что? Законом запрещены отношения между мужчиной и женщиной? — бородач прищурился.

— Как-то странно, вы проповедуете отречение от земных благ и сами нарушаете свои заветы, — продолжал я наседать.

— Любовь не благо — она приводит к деторождению, которое никак не идет в разрез с моими убеждениями. Мы плодим себе подобных. В этом и есть предназначение человека и природы.

О как запел герой-любовничек. Оказывается, не снегом единым…

— А не боитесь, товарищ Погибов, что муж этой гулящей все узнает? Про ваши грандиозные планы на деторождение?

— Против природы не попрешь. Все мы дети Земли, — включил Иван режим проповедника, а потом сам перешел в наступление. — А позвольте поинтересоваться, зачем вы подглядываете за чужими окнами?

Ага… Значит, он еще не обнаружил, что замок в его погребке вскрыт. Предъявил нам только слежку.

— В целях безопасности той самой женщины, которая была у вас. Вы прекрасно знаете, почему мы здесь, по какому делу.

— Вы все-таки считаете, что я причинил вред тем пропавшим?

— Я так не говорил, но нам довольно-таки любопытно было наблюдать, как к вам в поздний час заявилась гостья. Смотрелось это подозрительно, после всех ваших заявлений. Мы должны были убедиться, что с ней ничего не случится. Служба такая, понимаете ли.

Если он ждет моих извинений, то не дождется. Он мне не начальство, козырять перед ним не буду.

— В следующий раз спросите меня об этом в открытую и не прячьтесь. Спокойной ночи, товарищи милиционеры, — гуру развернулся и вошел в дом.

Последнюю фразу он произнес с какой-то издевкой. Будто знал что-то о нас такое, о чем мы сами не подозревали.

Но делать нечего, мы с Катковым направились домой.

— Как он нас разглядел? — недоумевал Алексей. — И кто это женщина, что была с ним?

На этот раз я знал не больше, чем он.

— Понятия не имею, самому интересно. Жалко, в темноте лица не видно было.

***

Я рассказал Горохову о своей вылазке в “стан врага” путем незаконного проникновения в жилище. Думал, тот будет меня корить, но получилось все наоборот:

— Молодец, Андрей, только почему меня не предупредил?

— Так вы в райцентре были, — включил я дурачка. — А тянуть было нельзя. Я же не знал, что под домом — еще дом. Думал, этот нудист скелеты там свои из шкафа прячет.

— Интересный субъект, — Горохов потер виски, помогая мозгу лучше думать. — Пенсионер КГБ… Вот это поворот. Завтра через участкового передам запрос на Погибова. Нам нужна полная информация по нему, хоть пока нам и нечем за него зацепиться.

— Информация, наверное, засекречена, — предположил я.

— Значит, рассекретим, — пожал плечами Горохов. — Не в первый раз. Тогда вот что, снова сам в райцентр поеду. Через участкового ненадежно как-то будет. Позвоню куда надо и спецсообщением запрос передам.

Горохов ходил туда-сюда, скрипя половицами в нашей общей избе.

— А вы пока займитесь опросом родственников пропавших. Мы ведь только начали. Нужно выяснить, что общего было у всех этих жертв. Я понимаю, что они сектанты, но, может, что-то еще? Тогда хоть какая-то зацепка появится. А за “дедом Морозом” нашим следить не получится. Ловко он вас срисовал. Теперь начеку будет. Хотя он и был всегда начеку. Как говориться, бывших проституток и бывших чекистов не бывает. Интересно, как из капитана КГБ он превратился в этакого Сусанина?

— Никита Егорович, — поправил Катков, — не в Сусанина, а в Моисея. Сусанин врагов за собой водил, а Моисей своих последователей. Правда, сорок лет водил и по пустыне.

— Да какая разница? — отмахнулся следователь. — Этот тоже людям головы дурит. И, может, заведет еще куда похлеще Сусанина.

На ум вдруг пришел советский анекдот в тему.

— Кто изобрел полупpоводники?

— Пеpвым полупpоводником был Иван Сусанин.

***

На следующий день я вновь отправился опрашивать родственников пропавших женщин. На очереди была некая Степанова Марина Андреевна и ее ближний круг. Исчезала буквально три месяца назад. “Свежая” совсем. Проживала Степанова, как полагается — с сыном и мужем.

Я наведался к ним с утра. Сын был в школе, а отец оказался дома. Отдыхал. Работал он в колхозе комбайнером и трактористом. Работяг такого профиля летом в отпуск не отпускали, а старались отправлять зимой.

Что еще делать русскому мужику в отпуске в глубинке? Выбор невелик. Не Ницше же перечитывать? Остается охота и выпивка. Хотя последнее часто проистекает из первого.

Вот и сегодня комбайнер Степанов уже “был готов” выдвинуться на зайцев со своей верной двустволкой. Принял для привлечения удачи двести грамм на грудь, благо жена теперь не мешала и не обзывала алкашом.

В доме Степановых оказалось на удивление чисто и даже уютно. Не сравнить с Пермяковой.

Меня встретил хозяин — нетрезвый мужик добродушной наружности с грустными, как у бассет-хаунда, глазами и рубахе нараспашку.

— Опять Гришка набедокурил? — вздохнул он, как только увидел меня на пороге.

— Какой Гришка? — не понял я.

— А ты, что ли, не новый учитель? — вскинул на меня косматые брови Степанов. — Я думал, на сынка моего пришел жаловаться опять.

— Я из милиции, — в моей руке отточенным движением мелькнула ксива. — И часто на Гришку учителя жалуются?

— Бывает, — вздохнул Степанов. — А что случилось? Есть новости про Марину? Да ты проходи… Чай будешь или что покрепче?

— Новостей, к сожалению, нет. Чай можно, а покрепче — служба не велит. Расскажите мне о своей супруге. Как она пропала? Что говорила перед исчезновением?

Степанов снял с печки чайник, насовал в эмалированную кружку с отколотым краешком каких-то травок и залил крутым кипятком. Сел напротив меня за стол и снова вздохнул:

— Да ничего не говорила. Но последние два года будто подменили ее. Ни сыном, ни домом не хотела заниматься. В закаливания дурацкие ударилась. Ждала сходок у этого сумасшедшего, как дитё нового года.

— А сын что ваш? Сколько ему лет?

— Гришке уже шестнадцать. Ему как-то тоже мать уже стала не нужна. Возраст такой. Друзья-подружки. А жена от нас отдалилась совсем. В последнее время я даже сам готовить стал, я же не могу питаться божьей росой и чем там еще. Представляешь? Пытался ее вразумить, даже двинул один раз, но она заявление участковому сразу на истязания накатала. Хорошо, Полищук мужик правильный оказался. Объяснил я ему ситуацию эту неприглядную, он заявление ее порвал и сказал, что сам бы такой бабе в глаз зарядил. А Маринка заистерила, стала кричать, что люди мы убогие и смысла истинного в жизни не понимаем. Что она, дескать, только сейчас жить начала, и понимают ее чаяния лишь единомышленники, что закаливанием занимаются и в трусах по округе бродят.

Степанов хлопнул кулаком по столу:

— Вот скажи! Что с такой делать? Может, и к лучшему, что она сгинула? А?.. Прости Господи… Ну, ты все равно поищи Маринку, — работяга смахнул навернувшуюся слезу. — Сыну она не нужна, а я скучаю. Как-никак двадцать годков вместе прожили. Я же у друга ее своего увел. Променял дружбу на бабу. А теперь ни друга, ни бабы… Вот как бывает.

Я дал ему пару секунд и перевел разговор:

— А что вы можете рассказать о Погибове? Может, супруга вам про него что-то говорила.

— Да ничего она не рассказывала, — махнул заскорузлой ладонью Степанов. — Вот когда он в лес уходил, тогда видно было, что не по себе ей. Будто собачонка ждала хозяина. Сядет, бывало, у окна и смотрит куда-то вдаль невидящим взглядом. Будто брошенка.

— Как — уходил? В какой лес?

— Не знаю, где он там шляется, но бывает, пропадает на несколько дней, а то и на неделю. Мужики-охотники говорят, что видят его иногда бредущим по лесу. Своим полудуркам этот паскудник говорит, что уединение ему требуется, дескать, для подпитки силами Земли и пополнения жизненной энергии.

Комбайнер презрительно фыркнул. Щи да каша, мол, пища наша, а не манны небесные.

— И часто Погибов на дозаправки удаляется?

— Да я не считал. Но примерно раз в месяц точно. В его отсутствие голыши, что на сходки к нему ходят, поначалу пытались без Ивана собираться, но говорить им там не о чем особо. Привыкли, что он им в уши дует. А они только глазами хлопают и внимают. Вот все жду, когда этот шельмец совсем сгинет. Уйдет в лес и не вернется. Может, кто из охотников случайно пристрелит? Сам не хочу на душу грех брать. Но если это он Маринку сгубил? То… — Степанов сжал кулаки так, что побелели костяшки.

Хороший мужик Степанов, только жена ему досталась никчемная, вот что он пытался мне сказать.

***

— Ну что нарыл? — спросил меня Горохов, когда я вернулся в избу.

Он с Катковым и Светой разрабатывал очередные версии пропажи женщин, и моя информация могла очень пригодиться.

Я многозначительно снял пальто и повесил на гвоздь на стене, стряхнул с шапки снег и примостил ее сверху:

— Странное дело, все родственники утверждают о вовлеченности потерпевших в секту. Я бы даже сказал, об одержимости. Они буквально жили учением Ивана. Можно сказать, дышали им.

— Хм-м… — Горохов почесал квадратный подбородок. — Кольцо вокруг чекиста сужается… Вряд ли это совпадение. Но какой мотив? Они его верные последователи, за такое ведь не убивают?

— Мотива и доказательств нет, — кивнул я. — Первая жертва — Пермякова. Чувствовала себя отщепенцем, замуж не вышла, мать ее всегда понукала, и та нашла прибежище в секте. У других истории схожи. Только они были замужем, у некоторых дети, но чувствовали себя не в своей тарелке. Чего-то им жизни не хватало.

— Вот и нашли на свою задницу, — задумчиво пробормотал Горохов. — Что думаете, Светлана Валерьевна?

— Случай классический, — начала Света, словно учительница. — Часто женщина, привыкшая жить “под крылышком” матери, вступая во взрослую жизнь, чувствует себя обделенной, ей кажется, что тыл недостаточно крепок, не так, как родительский. Ей недостает мудрых советов. Если супруг не может поддержать женщину, а в Мохово мало кто смыслит в женских чаяниях, то впоследствии у таких может развиться депрессия. Им кажется, что они незаслуженно лишились поддержки. Накручивают себе лишнего и навлекают еще больше неприятностей. Погибов опытный вербовщик. Для него не составляет особого труда заставить женщину, от которой “все отвернулись”, почувствовать себя снова нужной и защищенной. Он внушает им мысль, что только с помощью него они могут раскрыться. В результате жертва отдаляется от родных и друзей и всю свою жизнь посвящает новому социуму. На ее взгляд, более продвинутому, успешному и даже родному. Потому что там ее приняли такой, какая она есть. Человек больше не чувствует себя песчинкой, а ощущает частью чего-то глобального, причисляет себя к избранным и посвященным.

— Ясно, — Горохов сделал пометки в своем старом блокноте с затертой обложкой с надписью “Ленинград”. — Получается, что самые ярые сторонники Погибова — своего рода фанатики? Хотя сам Иван на фанатика совсем не похож. Не могу понять, для чего эта вся декорация с высоким учением и целительством Земли ему нужна? Можно же просто было открыть кружок ЗОЖ или секцию моржей каких-нибудь. И закаливайтесь себе на здоровье.

— Тут, скорее всего, вопрос в личности лидера, — предположила Света. — В его внутренних демонах. Нужно подробнее узнать о его прошлом в КГБ. Думаю, что ноги оттуда растут. Может, в чем-то он прокололся и пытается что-то исправить. Или на него повлияла система.

Мы с Катковым только успели обменяться взглядами, а Горохов тут же твердо ответил:

— Ну, систему, Светлана Валерьевна, в придури Погибова не вплетай. Нормальная у нас система. Советская. Весь мир уважает или боится. А вот досье на него сам с нетерпением жду. Посмотрим, что за птица этот гусь…

Наша психолог замолкла, не желая раззадоривать начальство, но я видел, что мнения своего она, конечно, не изменит.

— И вот еще что, — вмешался тогда я. — Муж одной из пропавших рассказал прелюбопытную историю о нашем гуру. Оказывается, этот проповедник периодически пропадает из Мохово на несколько дней. Уходитешком. Но никто не знает, куда.

— А вот это уже интересно! — оживился Горохов. — Надо срочно выяснить, где этот котяра прогуливается. Только как это сделать?… Слежку он махом срисует. Черт. Послал же Бог подозреваемого. Капитан КГБ, мать его. Простите, Светлана Валерьевна, за непотребство в моей лексике, — опомнился следователь.

— Ничего, — улыбнулась та. — Я уже привыкла к мужскому коллективу.