Глава 12

— Это с кем ты разговаривал сейчас? — хитро прищурился Вахрамеев.

— Наша сотрудница, специалист в области психологии, — отмахнулся я и отвел взгляд в сторону.

— Я так и понял, — многозначительно кивнул оперативник. — Красивая?

Я почувствовал, что даже слегка краснею, так что неожиданно ответил более грубо, чем собирался:

— А тебе какое дело?

— Да так… Ты, когда разговаривал, цвел и благоухал, как розовый куст.

— Светлана Валерьевна замужем, — буркнул я. — Если ты про это. И вообще… Слушай боевую задачу. Есть предположения, что убийца — хирург.

— Не похоже, — замотал головой Вахрамеев. — Слишком уж неумело он кромсал девчушек.

— Согласен, но это могло быть, во-первых — в состоянии аффекта. Или как правильно сказать в таком случае? В состоянии маниакального экстаза. Я в этой психологической ерунде не разбираюсь. А во-вторых, он мог так специально делать. Чтобы не вышли на его след. Был у нас случай в практике, когда профессиональный домушник гвоздодером квартиры вскрывал, хотя мог шпилькой почти любой замок открыть. Мы его, когда взяли, спросили, с какого перепугу он с выдергой на дело ходил. Шуму же больше и следов. Так он знаешь что ответил?

— Что?

— Что в округе на сто верст нет таких специалистов, как он. Если бы он действовал как медвежатник, то мы бы его сразу заподозрили. А так — под дилетанта притворялся.

— И как же тогда вы его взяли?

— Он в одной квартире на сейф напоролся. Такой нахрапом не возьмешь, выдерга не поможет, позарился и применил отмычки по старой памяти. А сейф вообще пустой оказался. Он просто от старых хозяев квартиры остался, новые им и не пользовались. А дальше дело техники. Прошерстили мы по картотеке всех медвежатников, что откинулись и проживали в городе, и вышли на него. Он действительно один такой был.

— Понятно… — Вахрамеев задумался. — Но все равно, человек не — сейф, как-то маловероятно, чтобы преступник притворялся, стоя над трупом. Хотя кто его знает…

— Проверить такую версию надо. Других зацепок пока нет. Короче, Серега. Слушай приказ. Бери людей и дуй по больницам. Собери информацию на всех оперирующих хирургов. Не тех, что на приеме сто лет сидят и мазь Вишневского прописывают, и забыли, как зажим и скальпель выглядят, а именно рабочих лошадок. Особенно в роддоме акушеров.

— Понял, — кивнул оперативник. — Только больниц у нас раз-два и обчелся. Городской стационар, инфекция особняком стоит. Роддом. Ну морг еще есть.

— Точно, — кивнул я. — Патологоанатомов тоже тряхнуть надо. У врачей так бывает, сегодня он хирург, а завтра терапевт или патологоанатом, — я не стал говорить, что даже лично знаю специалиста с такой карьерой. — А в роддом я сам наведаюсь. Кто там рожениц режет? Акушер-гинеколог? Как врач правильно называется?

— Я в таких делах не силен, — пожал плечами Вахрамеев, — я только зубного знаю и терапевта. Тьфу-тьфу, к остальным не приходилось обращаться.

* * *

Здание Зеленоярского роддома оказалось на окраине, в небольшом леске, подступающем вплотную к городу. Будто рожениц хотели специально спрятать подальше от городской суеты и шума.

Несмотря на июньскую жару, здесь царила прохлада. Вековые сосны мирно покачивались, отбрасывая пахнущую хвоей и разнотравьем тень на здание из замшелого кирпича.

Странно… Город молодой, а этому «замку» будто сто лет в обед. Сразу видно, что сначала появился роддом, а спустя много лет — город.

Я вошел в тихий крашеный коридор, пахнуло больницей. Меня никто не остановил. Только об этом подумал, как в проеме нарисовался сутулый силуэт в белой мешковине халата. На голове несуразный колпак. Вместо лица — блеск круглых очков.

— Вы к кому? — это оказался парень, хотя издалека сошел бы за угловатую даму.

— Милиция, — я вытащил удостоверение. — Как мне найти заведующего?

— Так нет никого, — развел парень костлявыми руками.

Я глянул на часы:

— Как — нет? Рабочий день в разгаре.

— У нас сегодня день короткий получился. Завотделения на пенсию провожаем. Праздновать все уехали. Остались дежурный врач, акушер и я. Геннадий меня зовут. Берг фамилия.

— Петров, — я нехотя пожал в ответ протянутую руку. — Андрей Григорьевич.

Собеседник мой оказался юн. Поэтому я не сразу разглядел лицо. Зацепиться взглядом буквально не за что. Ни морщинки, ни следов невзгод и прожитых лет. Только острый нос, невнятный подбородок и пытливые глаза за круглыми стеклами очков.

— А тебя почему на гулянку не взяли?

— Я здесь на практике, — вздохнул парень. — Сказали, молодой еще, чтобы взрослые разговоры слушать.

— Ну ничего, выучишься и станешь еще завотделения. Кстати, а ваш что на пенсию-то собрался? — поинтересовался я. — По старости списали?

— Борис Петрович у нас еще ого-го, — охотно стал рассказывать акушер-практикант. — Молодой еще, по врачебным меркам. Мы сами удивились его решению. Сказал, что устал малость. Хочет переехать в деревню.

— Деревня — это хорошо, — закивал я. — Молоко парное, запах скошенной травы, девки веселые, человек с гармошкой, — про навоз, подъем каждый божий день ни свет ни заря и прочих комаров я промолчал, дабы не портить мечтательный настрой собеседника.

Решил я наладить основательный контакт с местным белохалатником. Для агента — подходящая кандидатура. Легко идет на контакт, общительный. Сразу видно, скучно ему тут. Известно, что скучающий болтун — лучшая находка для шпиона.

— Вот только все равно как-то неожиданно Борис Петрович задумал на пенсию сбежать, — продолжал удивляться практикант. — Он специалист высокой квалификации. Я хотел лично у него учиться, радовался, что так удачно направили. А теперь… Придется у Тамары. Она тоже вроде неплохой врач, но злющая, как кобра. Своих детей нет, а в роддоме работает. Может, поэтому и злится? Как вы считаете, Андрей Григорьевич?

— Всякое бывает, — кивнул я.

Откуда мне было знать, что не устраивало здешнюю мегеру?

— А вы что, собственно, хотели? — спросил Берг. — Я вот, честно говоря, всегда хотел работать в милиции. Но по здоровью в армию не взяли. Пошел на врача.

— Странный выбор специализации для мужчины, — улыбнулся я.

— Ничего странного не вижу, — надулся студент. — Если вы не знали, то мужчины-акушеры более внимательны. В силу своей физиологии они относятся к рождению не как женщины-врачи. Более трепетно. Как к некоему таинству.

— Слушай, Гена, давай на «ты»… Вот ты про милицию заикнулся, а ведь у нас есть внештатные сотрудники. Не хочешь пойти? Там здоровье не важно.

В коридоре было тихо, и наши с ним голоса даже не слишком-то громко отдавались эхом от стен. Ощущение было такое, что роддом пустой. Наверное в этом крыле палат не было.

— С повязкой красной на руке хулиганов ловить? — тот испуганно замотал головой. — Нет, Андрей Григорьевич, то есть, Андрей… Добрый я слишком для таких дел. И забулдыгу скрутить не смогу. У меня даже в школе освобождение от физкультуры было. Астма и рахит. И страсть, как боюсь я этих хулиганов. Со школы еще.

— Ты не понял… Вот, есть внештатники, которые по улицам ходят, в рейдах участвуют, в патрулях, а есть, так сказать, негласные. Никто не знает, что они милиции помогают. Понимаешь?

— Ух ты! — очки практиканта заблестели, он даже приосанился. — Это получается, как Рихард Зорге. Шпион?

— Ну, не шпион, а, скажем так — осведомитель. У нас тут в городе странные дела творятся. Мне нужно проверить ваш роддом.

— Как — проверить? — тот непонимающе на меня уставился. — Это вы про то, что роженица на той неделе умерла? Так у нее сердечная недостаточность. Острая. Ее предупреждали, что заводить ребенка опасно. Но она не слушала. Не сама рожала, кесарево делали, но все равно сердце не выдержало. В таких случаях это не вина врача, понимаете, мы тоже не всё можем.

— А кто операцию проводил? — оживился я.

— Так наш завотделения лично. Борис Петрович. С сегодняшнего дня пенсионер уже. А что мне надо делать? Как вам помогать?

— Сообщать мне обо всех странностях, что тут у вас творятся. Вот как, например, сейчас со смертью роженицы. Вот расскажи мне еще про Тамару. Как там ее по батьке?

— Тамару Павловну? — закивал студент. — Я же говорю. Злая она. На место Бориса Петровича метит. К пациенткам относится, как зверушкам каким-то. Свысока смотрит на всех. Никто ее здесь не жалует.

— А как же коллектив ее терпит?

— У нее муж в горкоме. И дядя в Москве где-то — шишка не последняя. Точно не знаю где, но так говорят.

— Отлично, Гена. С первым пробным заданием ты справился на ура. Сейчас запишу фамилию этой Тамары и Бориса Петровича. Больше ничего странного у вас не происходило?

— Да вроде нет, — Гена наморщил лоб и поправил объемный колпак. На маленькой голове он смотрелся особенно большим и даже немного комичными.

Впрочем, было видно, что к здешней униформе Гена привык давно. Не просто так часы отсиживает и ворон за окном считает.

— Точно? Вспоминай лучше. Никто никому не угрожал, не давил? Казусы были какие-нибудь?

Студент прижался к стене острым плечом и чуть нахмурился.

— Без казусов вообще не бывает. Беременные — народ беспокойный, а то ведь есть ещё и мужья, родители. Все чего-то хотят, тревожатся, больных тревожат. Впрочем, это вам не очень интересно. Но недавно скандал небольшой случился, было дело. Недели три назад приходил один мужик и про дочь свою спрашивал. Мол, обращалась или нет к нам.

— Как это? Он не знает, родила его дочь или нет?

— Он просто корпус перепутал. У нас же гинекология впритык с роддомом. Ему туда надо было, в консультацию. Я ему пытался объяснить, что тут стационар и всё стерильно должно быть, а он чуть меня не зашиб и слушать не стал.

— С чего это он вдруг так разозлился?

— Не знаю… Правда, потом обмолвился, что дочери его в живых уже нет.

— Вот как? А как он выглядел? Вспоминай, дружок. Это очень важно. Вот видишь, какой ты молодец, первый день на службе, а уже столько пользы органам приносить начал.

Студент засиял, стекла очков заблестели:

— Выглядел, вроде, обычно. Мужик как мужик. Только видно, что внутри камень. Несгибаемый. И глаза такие странные. Взглядом будто убить может. Никогда такого взгляда не видел.

— Больше ничего не запомнил?

— Нет.

— Цвет волос, рост, особые приметы?

— Больше ничего в глаза не бросилось, — пожал худыми плечами Гена.

— А фамилия его как? Про дочь когда спрашивал, фамилию же её называл?

— Хоть убейте, не помню. Таких фамилий в день через меня десяток проходит. Всех не упомнишь, ведь это не вчера было-то. А что? Он что-то натворил?

— Скажи, Геннадий. Ты в Москве когда последний раз был?

— Лет десять назад. В школе нас на Красную площадь водили. И в Мавзолей. А что? При чем тут Москва?

Я снова проигнорировал его вопрос.

— А где ты был восьмого июня? — я назвал дату, когда убили Дицони.

— Восьмого? — студент озадаченно снял колпак и почесал жиденькие вихры на макушке. — Сейчас посмотрю. Как так сразу вспомнишь?

Он подошел к настенному календарю-плакату с лозунгом-призывом: «Полностью ликвидируем туберкулез!» и ткнул в столбик дат:

— Вот! Это воскресенье было. Я как раз на первое свое дежурство попал здесь. Сутки проторчал. Думал, помогать буду, а мне тряпку и швабру всучили и коридоры драить отправили. Я тогда обиделся даже, не для того три курса отучился, чтобы за уборщицу работать. А потом мне сказали, что это проверка была. Не чураюсь ли я простой работы.

— Ясно…

— А вот Борис Петрович наш, — студент вдруг затряс указательным пальцев, будто помогая своим воспоминаниям. — Как раз в Москве в это время был. Да, точно… На конференции какой-то или симпозиуме. Я почему запомнил? Когда сюда приехал, думал, что Тамара здесь главная — а мне ведь рассказывали в меде иначе. Расстроился даже. А потом Борис Петрович из Москвы вернулся, и власть обратно к нему перешла. Эх… Жаль, что он уходит…

Я наспех записал в блокнот всю информацию, что наговорил мне вновь испеченный агент.

— Спасибо, Гена… — я пожал руку студенту. — Теперь ты здесь мои глаза и уши. Помни, что ты внештатный сотрудник милиции. И помалкивай.

— А удостоверение мне дадут?

— Конечно, — слукавил я. — когда пройдешь испытательный срок. Три месяца. Только об этом никто не должен знать. Понимаешь?

— Ух, спасибо, Андрей. Я могила…

Я вышел в сосновую тишину, набрал воздуху полной грудью и шумно выдохнул.

* * *

В ленинской комнате зазвонил телефон. Я без особого энтузиазма поднял трубку (вопросы типа — «алло, это отдел кадров?» уже порядком задолбали):

— Слушаю, Петров!

— Привет, Андрей Григорьевич! — проговорил динамик. — Что там у тебя? Рассказывай.

— Здравия желаю, Никита Егорович, — я развернул блокнот. — Похвастаться особо нечем, но есть несколько лиц, которых не мешало бы отработать.

— О, вот это уже интересно…

— Некий акушер-гинеколог Абрамов Борис Петрович буквально вчера ушел на пенсию, после того, как неделю назад на его операционном столе умерла роженица.

— А при чем тут гинеколог? —откровенно недоумевал Горохов.

— А Светлана Валерьевна вам не докладывала? У нее есть предположение, что мог орудовать врач. Разрезы на животе убитых — напоминают имитацию кесарева сечения.

— А, да-да… Она что-то говорила, — пробормотал Горохов. — Просто голова пухнет. У меня уже все перепуталось. Столько народу через себя пропустил. Постояльцы «России» никогда не кончатся. И зачем было такую огромную гостиницу строить? Ладно, ерунда всё это. Так что там по врачу еще?

По голосу было заметно, что Горохова и правда задергали. Да и не позволял он себе никогда так откровенно ворчать. Кажется, это дело может нам всем дорого стоить. Мне остро захотелось туда, к остальным, но делать было нечего — надо отрабатывать здесь. Сонный городок еще не раскрыл все свои тайны. Я продолжил делиться наработками:

— Интересно получается. Я тут справки навел, Абрамова, выходит, на пенсию попросили. Потому как уже не в первый раз у него пациентки на операционном столе загибались. Проверки проводились, но дела не возбуждались, врачебной ошибки не усмотрели. Но тут сами понимаете, как можно в медицине все вывернуть. Особенно если главный судмед в Зеленоярске — одноклассник этого самого Абрамова.

— Интересно…

— Я тоже так подумал. И вот еще что… В день убийства Дицони врач был в Москве, в командировке. Проверьте его по спискам постояльцев. Хотя, возможно, конечно, и правда с роженицами несчастные случаи приключились. Все-таки сложные случаи доставались. У одной сердце, у другой диабет, у третьей букет целый, я столько не выговорю. Криминала с виду нет, но не зря же его на пенсию турнули?

Я забарабанил пальцами по столу, раздался глухой перестук.

— Говорил с ним?

— Нет, пока считаю, что это лишнее. Улик нет, свидетелей тоже. Вспугнем только. Я наблюдение за ним негласное организовал. Силами местных оперативников. Помощник мне деятельный попался. Сейчас официально исполняет обязанности начальника уголовного розыска. Мне это очень на руку, фактически, весь розыск у меня на подхвате теперь.

— Отлично, молодец, только результат жду конкретный. А то мне эта «Россия» — вот где уже сидит! Погодина к тебе не отправил, потому как завалюсь один. Светлана Валерьевна тоже без выходных пашет. С контингентом, что в первую очередь под подозрение подпадает, беседует и на вшивость их проверяет. А я чего звоню-то? Привет тебе от Черненко Алексея Владимировича. Пробил он твоего подопечного. Непростой фрукт оказался.

— Военрук?

Так-так. Что еще мы узнаем о Березове?

— Не военрук он вовсе, а боевой офицер. В восьмидесятом в Афгане в первых рядах был в отряде спецназа ГРУ. В составе экипажа ЗСУ-23-4 «Шилка» выходил из окружения. Машина на мине подорвалась. Он контузию получил. Списали его на пенсию в звании капитана. Как он в школу вообще попал — не понимаю…