Глава 22

— Здрасьте наше вам, — в дверном проеме ленинской комнаты показалась знакомая морщинистая, будто морда мопса, физиономия с лохматой белесой бородой. — Разрешите войти, товарищ гражданин начальник?

— О, Кузьмич! — воскликнул я, узнав бывалого рыбака. — Заходи. Какими судьбами? Ты так и не рассказал, кстати, тогда, что было дальше со смелой собачонкой, которую ты вместе с будкой приволок, с ульем перепутав. Я часто вспоминаю эту историю. Беспокоюсь, так сказать, за псинку.

— Да что ей сделается? — отмахнулся старик. — Накормили шельму, напоили пивом, чтоб задобрить. Вылакала, зараза, аж полбидона целых. А потом отвез я ее, сытую и довольную, обратно на тот берег на пасеку… Слухайте, Андрей батькович, я чего пришел-то…

— Можно просто — Андрей. На рыбалке, вроде, на «ты» были.

— Так кто ж знал, что хлопцы малахольные окажутся вовсе не пионерией зеленой, а целыми милиционерами. Вот я к тебе как милиции и пришел, — Кузьмич огляделся, поежился, и, понизив голос, продолжил. — Петрович, кореш мой, с которым мы тогда на рыбалке были, ну, врач тот по родильным делам...

— Да помню я Гусева, рассказывай.

— Так вот, — Кузьмич прокашлялся. — Он поначалу пропал.

Поначалу? Я весь превратился в слух, даже дышать перестал.

— А давеча позвонил мне и…

— Когда позвонил? — не выдержал я и перебил.

— Да вчерась вечером. У меня ведь телефон есть, — старик не преминул похвастаться. — Мне как ветерану войны поставили.

— Давай ближе к делу, Кузьмич!

— Так и вот. Позвонил Петрович мне и денег попросил занять. Сказал, дескать, уехать из города собирается на юга. Отдохнуть. Тоже пенсионер всё же.

Кузьмич, вроде как, пытался объяснить странное поведение друга — но, кажется, сам себе не верил. И я не верил.

— Куда именно?

— А я почем знаю, он не сказал. И денег он просил сумму немаленькую. Тыщу целую. Представляешь? На кой хрен ему столько на отдых? У нас в Союзе цены везде одинаковые, где он такие увидал? Я, конечно, бы ему занял. Держит у меня бабка кубышку нам на похороны. Вот только бабка моя — пуще банкира буржуйного. Ни копейки с нее не возьмешь. Что в носок попало, только после смерти увидим. На том берегу, так сказать.

Кузьмич неопределенно махнул рукой и покашлял от смущения.

— Так… А что он еще говорил?

— Да ничего больше. Сам главное, пропал. Телефон не берет. В гараже не появляется. У нас по соседству гаражи ведь. Мы там с ним и «породнились», частенько пятницу отмечали. А тут вдруг объявился, и сразу про деньги разговор завел. Ни здрасти, ни до свидания. Не водилось у нас такого.

— Что же там за санатоий он присмотрел? — задумчиво пробормотал я. — Аж за целую тыщу.

— Вот и я про то же, — Кузьмич покряхтел и смял в руках холщовую кепку. На его виске выступила капля. — Я вот что подумал, Андрей батькович. Может, в беду какую мой корешок попал? Я ему отказал, думал расспросить, так он трубку повесил. И теперь ни слуху, ни духу. Подсоби найти его, а? Беспокойно как-то мне.

— Кузьмич, дорогой, вспомни, где может обитать Гусев. Если дома и в гараже его нет. У друзей, может? Адреса знаешь?

— Да какие у него друзья? — отмахнулся старик. — Его скверный характер только я мог вынести. Со мной и корешился.

— Любовница, подруга есть?

— Бабы не по его части. Уже лет пять, как проблемы у него — с этим делом, — старик показал согнутый крючком указательный палец. — Утратил соколик мужскую твердь.

Видно, и правда тесно они дружили, если Гусев Кузьмичу такие интимные подробности раскрывал. Но я только руками всплеснул — пока что мне их дружба никак не помогала.

— Вот как я тебе помогу его найти? А если вправду беда с ним приключилась? — я не стал говорить, что Гусев в розыске, чтобы Кузьмич был как можно более откровенным со мной. — Вспоминай, родной! В какие шахматные кружки ходил твой друг. В какой пивбар или другой кинотеатр?

— Мы в дурака рубились, а не в шахматы. И пиво глыкали не в пивбаре, а в гаражах. Только нет там его уже почитай неделю. Не случалась такого, чтобы он «Ниву» свою так надолго оставлял.

— Ладно, ясно… Вот мой телефон. Если Гусев объявится — сразу звони мне. А я по своим каналам буду искать. Если надо, в розыск объявим.

— Угу, — Кузьмич почему-то теперь выглядел испуганным.

Может, за друга беспокоился? Но кроме тревоги на его лице отпечатался страх, который старик пытался скрыть. Что-то здесь не так…

Я напоил его чаем, попытался выудить еще хоть что-нибудь в непринужденной обстановке. Но Кузьмич больше на контакт не шел. Отвечал односложно, хмурил брови и перебирал пальцами широкой ладони свою засаленную кепку. Сейчас он совсем не был похож на того балагура-баечника, что так веселил нас у костра на рыбалке.

* * *

Я сидел в следственной кабине КПЗ, рассматривая «рисунок» заскорузлых стен. В разводах небрежно наляпанной штукатурки чудились монстры, маньяки и бородатая морда Джигурды.

Дверь распахнулась, и дежурный завел Берга. Я кивнул, и милиционер оставил нас одних.

Бух! — гулко хлопнула дверь за спиной дежурного. Гена вздрогнул.

— Андрей Григорьевич! — он подбежал ко мне и затряс протянутую руку. — Долго мне еще здесь сидеть? Несколько дней здесь тянутся как вечность.

— Это самое надежное место в городе, — улыбнулся я. — Тебя здесь никто не достанет.

— Мне страшно. Мне кажется, что соседи по камере меня хотят прирезать.

— За что?

— Не знаю. Может, Потрошитель их попросил.

— Не волнуйся, Гена. Ножей в камерах нет. Шмон проводится регулярно.

— А разве мне легче, если меня просто придушат ночью подушкой, а не ножом пырнут? Вон из ружья уже стреляли. Сморите. У меня прядка даже седая появилась.

— Гена! Ты сам просил тебя спрятать на время в надежное место.

— А в одиночку меня нельзя поместить?

Заключите меня в бронированную камеру — некстати вспомнились мне мольбы булгаковских персонажей.

— Не положено. Ты не смертник, ты обычный хулиган, которого закрыли на несколько суток за растоптанную клумбу возле памятника Ленину.

— Я никогда так не поступал, — удрученно вздохнул Гена. — Цветочки жалко. Да и прямо возле фигуры Владимира Ильича. Кощунство какое-то.

— Зато теперь ты здесь официально прописался. Комар носа не подточит. Да и не сгущай краски. Никто тебя здесь не достанет. Ты не с урками сидишь, а с обычными советскими гражданами — тунеядцами и алкоголиками. Они тоже за административку отбывают, а не за грабежи и убийства.

— А нельзя меня было в другом месте спрятать?

— Завтра срок твой истекает, выйдешь. Но в общагу пока тебе не стоит соваться. У тебя родственники в городе есть?

— Да, откуда, я же детдомовский. Говорил вам как-то.

Кажется, он даже немного обиделся, что я не запомнил эти детали.

— Ладно, придумаю, что-нибудь. Завтра сам тебя отсюда забирать приду. Наш знакомый Гусев объявился. Ну, пусть не лично. Звонил вчера другу.

— Так вы его еще не поймали? — на лбу Гены выступили капли, а нижняя губа противно затряслась.

Х-хоспади… Откуда он свалился на мою голову? Не люблю быть нянькой. Тем более у взрослых мужиков.

— Он в розыске.

— Вы же сами сказали, что отпечатки на ружье, из которого в меня стреляли, оставлены Гусевым.

— Это не точно, но скорее всего. У нас нет его пальчиков. В качестве образцов и носителей отпечатков использованы его личные вещи. Гусев это или нет стрелял из ружья, точно мы сможем сказать, когда его поймаем, тогда и дактилоскопируем непосредственно.

— Да он это! — взвизгнул Берг. — Больше некому. Вся эта катавасия началась, когда я стал с вами работать. Когда нашел весь список убитых женщин в журналах роддома. А потом все сгорело, в меня стреляли. Уважаемый врач ударился в бега.

— Отставить панику, Гена, — хлопнул я по столу ладонью. — Хирург — не иголка, поймаем его. Обещаю.

— Вы мне и безопасность с конфиденциальностью обещали, — шмыгнул носом студент. — Знаю, как вы ловите, что потом удержать не смогли.

— Ты это про что?

— Да вся наша камера только об этом и говорит. Как некий заключенный Березов от вас смылся. А за что его посадили? А?

— За незаконное преподавание каратэ, — решил слукавить я.

— Зачем вы меня обманываете? Я же говорю. Все камера наша гудит. Его как раз за убийства и взяли. Может, он и есть Потрошитель? А вы его упустили. Нет теперь у меня надежды на милицию. Что теперь делать?

— На милицию ты не надейся, ты мне верь. У меня план.

— А что же вы мне не рассказываете про вчерашнее убийство?

— Какое убийство?

— Вы думаете, раз тут люди за решеткой сидят, то никто ничего не знает? Да я такого тут понаслушался! Вчера еще одну женщину прирезали. Ведь так?

Я нахмурился:

— Не хотел тебя лишней информацией пугать. Да. Нашли ее в подворотне.

— И живот также разрезан? Как вы рассказывали про предыдущих жертв?

— Да… — я сжал кулаки. — Потрошитель снова активизировался. Стал убивать чаще. Уже пятая жертва. Первые три были почти на год растянуты, а последние в десять дней уложились.

— Она тоже была пациенткой нашего злополучного роддома?

— А как теперь проверишь? — пожал я плечами. — Административный блок сгорел со всеми бумагами.

— Ну, так вы у родственников спросите.

— Если бы все было так просто. Труп опознать не можем. Объявление в газету дали, с приметами. Попросили помощи общественности. Но пока все глухо. Кстати. Вот ее фотография.

Я достал из блокнота карточку 9х12, покрутил ее в пальцах, прежде чем повернуть к Бергу. Все-таки малахольный он, надо сначала предупредить.

— Не хотел тебе показывать. Пугать лишний раз. Но раз ты сам все знаешь… Глянь осторожно. Фото не из семейного альбома, сам видишь.

Увидев искаженное смертью окровавленное лицо, студент охнул и схватился за сердце:

— Да разве тут ее узнаешь? В таком виде. Глаза закрыты. Лицо в отеках и крови. Если бы даже она была у нас пациенткой, не признал бы я ее точно. Чую, скоро Потрошитель и за мной придет.

— Ну ты же не женщина и в роддоме не лежал. Гена, соберись! — мне хотелось взять его за шкирку и встряхнуть, как котёнка, который день с ночью попутал.

— Насколько я уже понял, в списке его жертв и мужчины уже есть, — мрачно добавил тот.

— А ты не так глуп, как кажешься, — одобрительно кивнул я. — Не бойся, Геннадий, Найдем мы всех Потрошителей, Гусевых и Березовых вместе взятых. И будешь опять спокойно проходить практику в своем роддоме.

— Не знаю… — тихо пробормотал Берг. — Смогу ли я после всего, что случилось, вернуться туда.

— Верь мне, Гена.

— А меня вы завтра точно заберете?

— Точно…

* * *

Я поднялся на нужный этаж тихой неприметной панельки и остановился возле двери конспиративной квартиры. Прислушался, огляделся. Постучал условным стуком — три коротких, два длинных. Через минуту щелкнул замок, и на пороге появилась могучая фигура в тельняшке.

— Привет, Григорич, — сказал Березов и поспешил закрыть за мной дверь.

— Как устроился? — спросил я и прошел в единственную комнату с наглухо задернутыми шторами.

— С божьей помощью, — хмыкнул вояка. — Ну, и с твоей, конечно.— Спасибо за ключик от наручников. Не буду говорить, где я его прятал, когда в камере сидел. Но на квартире у адвоката, как и договаривались, крышку сливного бачка сдвинул, чтобы не поняли, откуда ноги растут.

— Отлично, — кивнул я. — Все так и считают, что ключ ты в туалете нашел. И думают, что такси тебе сообщник вызвал.

— Да, там машина так удачно подвернулась. Пассажира ждала. Я заскочил и прикинулся тем самым пассажиром. Правда, потом пришлось зайцем проехать. Да ничего, таксопарк не обеднеет. Доскочил до Набережной, а там переулками в город вернулся. Запутал след.

— Я тут тебе сухпай принес, — протянул я Березову авоську с завернутыми в газету продуктами (колбаса, сыр, хлеб, макароны, тушенка).

— Спасибо, я уже в магазин сходил.

— Какого хрена, Саня? — зыркнул я на него. — Ты в розыске. Город на ушах, а ты по улицам шастаешь? Я же тебе сказал — из дома не выходить!

— Виноват, начальник.

— Не называй меня так.

— Но ты ведь меня потом один хер посадишь.

— Ты дал слово офицера, — кивнул я. — Когда все закончится, вернешься в камеру.

Березов не дрогнул и не сводил с меня взгляда..

— И ты мне веришь?

— У меня просто нет выбора. Мы должны выманить Потрошителя. Это для меня важнее, чем убийство адвоката и Дицони. И потом… Я разбираюсь в людях. Возможно, ты первый преступник в моей жизни, которому я верю.

— Странный ты, Андрей… Рассуждаешь так, будто сто лет прожил.

Он показательно оглядел меня с ног до головы. Мы сели на диван возле журнального столика, на котором стояла сковородка с жареной дымящейся картошкой — не успела остыть во время нашего короткого разговора — проверки статуса кво на прочность. На изрезанной почти до дыр деревянной разделочной доске белели ломтики сала с розовой прослойкой. Рядом примостились два граненых стакана и бутылка водки.

— Выпьешь, Андрей? — спросил вояка, похоже, он меня ждал.

Я на секунду задумался. Рабочий день в разгаре, но голова уже пухнет от ребусов с Потрошителем. Гад умен и явно затеял со мной игру в кошки-мышки. Можно маленько и выпить. Невелик проступок будет. Особенно после того, как я устроил побег преступнику, подозреваемому в двух убийствах.

Березов разлил водку. Стаканы жалобно звякнули, когда о них стукнулось горлышко бутылки.

— За то, чтобы поймать гада, — выдал Березов тост, и мы чокнулись.

Картошечка с золотистой корочкой захрустела на зубах. Добрая закуска, советская.

— Как ты понял, что это не я убил всех этих девок? — пробубнил Березов с набитым ртом.

— Характер ножевых отличается, — я уплетал картошку за обе щеки, в последнее время часто забывал про еду, только сейчас понял, как проголодался. — У Дицони и адвоката два четких смертельных удара в сердце. По-военному. Р-раз и труп. Как говорится, без шума и пыли. И разрезы на животе. А у девушек — ран столько, будто маньяк кромсал и наслаждался. Дегенерат. Или, как сказала бы Света — психопат.

— Какая Света? — нахмурился Березов, не сильно, впрочем, отвлекаясь от собственной тарелки.

— Не важно, — я продолжил. — У меня давно еще закралась мысль, что мотивы убийств разные. Соответственно, не один это человек делал. Убийства мужчин — напоминают месть. А убийства женщин — из извращенных побуждений. Ты скрывал предсмертную записку дочери, был в гостинице «Россия» в день убийства Дицони, адвокат оказался твоим недругом. Все указывало на тебя.

— Я поэтому и не сознавался, когда ты меня взял, — кивнул Березов. — Думал, все на меня повешаешь. И девушек тоже.

Я кивнул, спорить было нечего.

— Я понял, что ты подражатель. Ты начал имитировать Потрошителя.

— Да, — кивнул вояка. — Иначе вы бы меня быстро сцапали. А так всех за нос поводить успел. Если бы не ты, местные бы так и не разобрались.

— Это еще не все. Все убитые девушки были пациентками одного роддома. Я проверил. Ты с этим заведением никак не связан, хотя как-то раз наведывался туда.

— И это ты разнюхал? — удивился Березов, хрипло хмыкнув. — Было дело. Когда из КПЗ выпустили. Вернулся домой, а дочки нету. Записку предсмертную не сразу нашел. Стал справки наводить, что да как. Оказалось, что дочурка была беременна. А я и не знал до последнего. Поперся в больницу удостовериться, но не туда попал. Вместо консультации в роддом обратился — кто их там разберёт. Там на хмыря какого-то молодого напоролся. Мерзкий тип. А потом оказалось, что Олесю мою просто люди заклевали, и врачи ни при чем. Мол, нагуляла, шалава. Из комсомола хотели исключить. А она у меня девочка тихая, против ничего не смогла сказать, вот и не выдержала, — голос отца дрогнул.

Он часто заморгал, шмыгнул носом и провел рукавом по глазам:

— Давай помянем…

Мы снова выпили, но теперь не чокаясь, а Березов продолжил:

— А когда записку нашел, где про этого гада артиста говорилось, я чуть умом не тронулся. Не должна по белу свету эта сука ходить, когда мой ребенок в земле сырой лежит, с внуком нерожденным. Найти цыгана, честно тебе скажу было нетрудно. У меня старые связи в Москве еще остались. Многие однокашники в генералы выбились, это только я учителем стал, — Березов горько усмехнулся, сжав свою вилку до белых костяшек. — Приехал в Москву. Поселился в той же гостинице. Выучил распорядок этой сволочи. Да и что там учить? Почти каждый день одно и то же. Вечер заканчивался с проституткой и выпивкой.

— Почему ты не убил проститутку? Она же тебя видела.

Березов ожёг меня взглядом.

— Мне лишней крови не надо. И потом, я сразу понял, что она наркоша. Насмотрелся на таких в Афгане. Зрачки, как у рыбы. Взгляд дурной, сама заторможенная. Что она там могла рассказать?

— Ее тоже потом убили.

— Ножом? — Березов вскинул на меня бровь.

— Нет. Задушили. Но там своя тема. С наркотой связана, и к нашим делам отношения не имеет. Раскрыли уже МУРовцы, на той неделе еще.

— Ясно, — кивнул вояка и продолжил. — Потом… Потом вернулся я в город и адвоката пришил. Этот гаденыш топил меня за ни за что. Целый месяц из-за него на нарах прочалился. Из-за него и Олесю не уберег! Эх…

Березов замолчал. Но я видел, как сжались его кулаки а глаза сузились.

— Все кончено, — сказал я. — Ты отомстил. Скажи, легче стало?

Я знал ответ. Но мне нужно было, чтобы это сказал он — чтобы сам произнес.

— Нет, — глухо проговорил Березов. — Но если бы я этого не сделал, то жить бы дальше не смог. Хотя какая теперь жизнь? Вышка светит.

— Зачем ты взял удостоверение Слободчука? Ведь это явная улика против тебя. Мы нашли его при обыске.

— Не знаю, — будто очнувшись, пробормотал Березов. — На войне мы забирали документы у убитых. Если они, конечно, были. Вроде как, привычка… Или, скорее, знаешь, взял, как трофей. Это все равно, что забрать клык у поверженного хищника. И любоваться на него потом, вспоминая о славной охоте.

— Ты любовался на удостоверение адвоката? — с сомнением проговорил я. — Там не было твоих отпечатков.

Он помотал головой, поглядывая на бутылку и стакан.

— Ни разу… Так и не взглянул на него. Как закинул в сервант в ночь убийства, так больше и не доставал. Отпечатков нет, так потому что я в перчатках был. А потом прикасаться к этой ксиве было мерзко и противно. На ней засохла кровь гниды. Не то яд, не то зараза.

— Ты сказал, что тебе нельзя в тюрьму, помнишь? Там, в Дехановке. Почему?

— Этого я тебе не могу сказать, — глухо пробормотал вояка и отвел глаза.

— Тогда скажу я…

Березов поднял на меня злой и испуганный взгляд, но я спокойно его выдержал. Разговор начат — и нужно его заканчивать.