Глава 9

Сколько я за всю жизнь видел убитых! Большинство погибло от удара ножа. Исключение составляли девяностые, где махрово процветал огнестрел. А вот если колото-резаные, то картина почти везде бывала схожа. Множество дыр в теле. Потому как человек существо живучее и с ножевым не хочет быстро умирать. Некоторые даже убежать могут или сопротивление оказать, когда тебе кажется, что ты наповал бьешь. Были прецеденты.

Как правило, порезов на трупах почти не бывает, больше колющих ран. Ведь нож не сабля, им тыкать сподручнее, а не рубить. А тут прямо четкая такая резаная рана. Перечеркивающая живот, как у цыгана в «России». Явно нанесена не в пылу борьбы, а уже после. Когда жертва не трепыхалась и лежала манекеном.

— Андрей, — вытаращился Погодин. — Где-то такую рану я уже видел. Точно! вспомнил. У Дицони.

— Дицони? — заинтересовался Вахрамеев. — Знакомая фамилия.

— Солист Большого театра, — со знающим видом сообщил Федя.

— А-а-а! — закивал сыскарь. — Это тот артист, которого мы в кутузке всю ночь прятали.

— Прятали? — удивился я. — В каком смысле прятали?

— Да я не в курсе, просто я тогда на сутках был, и дежурный мне жаловался, что Караваев приказал закрыть важного человека на ночь. Дескать, опасность ему грозит и головой за него отвечаешь. А какая опасность, никто из нас не понял. Да и кто такой этот самый Дицони, мы тоже не знали. В дежурке один парень работал, он из Москвы перевелся. Рассказал нам дикую небылицу, что дескать Дицони этот — любовник дочери самого Брежнева. Представляете? Вот хохма, да? У Галины Леонидовны, что замужем за генералом МВД, в любовниках молодой цыган числится.

Вахрамеев обвел нас взглядом, думая, что мы вот-вот рассмеёмся. Но надежды его не оправдались.

— Так и есть, — кивнул я. — Хахаль это ее был.

— Да ну! Вот это да… Чего только в жизни не услышишь! Так вот почему Караваев за него так пекся. А почему “был”?

— Убили его, Серега. И разрез на животе, как вот у Лариной, оставили. Один в один.

— Ого. Как — убили?

— Мы как раз расследуем это дело. Приехали старые контакты цыгана здесь прошерстить, а оно видишь, как получается, интересно все закрутилось. Начальник твой отрицает, что что-нибудь знал про Дицони или его связи. Дескать, обычное дело — из ресторана дебошира в клетке подержать. Ему можно было поверить, вот только в ресторане Артурчик не хулиганил, и никто его оттуда не забирал. Это я… Мы проверили.

— Н-да… — почесал за ухом опер. — Ну, Михаил Олегович человек себе на уме. Больше про него ничего не скажу. Начальник все-таки мой. А вот про порез — так это совпадение могло быть. Судя по ранам, — Вахрамеев кивнул на тело Лариной. — Тут какой-то ненормальный ножом махал. Вот и зацепил живот.

— Ты вот что… Сергей, напряги фотографа, пусть крупным планом этот порез снимет с разных ракурсов и с масштабной линейкой. Фотки потом мне принесешь. Узнай среди сотрудников дежурки и кто там у вас КПЗ охраняет, от кого и зачем прятали Дицони. Своему, я думаю, расскажут такую “хохму”. Я попробую с Караваевым еще раз поговорить. Хотя, чувствую, опять соврет, — я помолчал, и новый напарник тоже ничего отвечать не стал. — А сейчас проводи нас в прокуратуру. Нам дела надо темные глянуть. По убийствам девушек.

* * *

Прокуратура располагалась в центре города, в кирпичной пристройке между двумя жилыми панельками. Вахрамеев провел нас на второй этаж, прямиком к заместителю прокурора, что непосредственно курировал темнухи.

— Вот, Егор Палыч, — сыскарь по-свойски вошел в просторный кабинет и поздоровался за руку с худощавым мужчиной с большими, почти мультяшными глазами. — Это коллеги из Москвы. Прибыли к нам для оказания практической помощи в раскрытии убийств.

— Каких убийств? — недоверчиво нахмурился худощавый. — Женщин?

— У нас других нет, — кивнул Вахрамеев, — остальные все раскрыты. Можно им дела посмотреть?

— А что там смотреть, тома тонкие, основные наработки в милиции подшиты у вас в делах оперучёта.

— Нас интересуют протоколы осмотра мест происшествий и заключения судебно-медицинских экспертиз, — вмешался я и, протянув руку, добавил. — Петров Андрей Григорьевич. Сотрудник межведомственной спецгруппы Горохова.

— Горохова? — оживился Егор Павлович, его глаза засияли, а сухость сошла на нет. — Так что же вы сразу не сказали? — Он энергично тряс мою руку. — Проходите, товарищи, садитесь. Наслышан про вашу группу. Просто не думал, что там такие молодые сотрудники работают. Считал, что как минимум от майора и выше. А знаете, как вашу группу в узких профессиональных кругах называют?

— Как? — спросил я, не скрывая любопытства.

— Мопс, — с гордостью заявил зампрокурора. — Красивое название, правда?

— Мопс? — усмехнулся я. — Это же собака такая есть.

— Собак таких не знаю, а вот расшифровывается аббревиатура как Межведомственный Отдел Предварительного Следствия. Солидно.

— Понятно, — улыбнулся я, а про себя подумал, хорошо, что в СССР мало кто сейчас знает про китайских собачек, которые потом станут очень популярны в России. — Рад слышать, что теперь у нашей команды есть такое замечательное прозвище.

— Подождите, товарищи, сейчас дела вам принесу. Хорошо, что они все продлены и на руках у следователей. В архив еще как прекращенки не списали. Хотя по срокам уже пора некоторые. Но что-то не дает мне покоя в них. Что — не могу понять. Вот и прекрасно, что вы к нам приехали по этим вопросам.

— Так я же говорил, Палыч, — вмешался Вахрамеев, — что похожи они, как близнецы. Объединять их надо!

— На каком основании? — развел руками зампрокурора. — Я все понимаю, но общего у них только то, что потерпевшие — женщины, орудие убийства — нож. Все…

Егор Павлович скрылся.

— Он нормальный мужик, — заверил Вахрамеев, кинув взгляд вслед прокурорскому. — Волокёт на себе всю работу.

— А давно они с Караваевым не в ладах? — поинтересовался я.

— Кто? Палыч?

— Ну, прокуратура.

— Да все у нас с ними нормально. Бывает, конечно, с проверкой приходят. Учетно-регистрационную дисциплину проверяют. Находят недочеты. Но это все рабочие пустяки. Так что у нас с прокуратурой контакт налажен, ничего такого про проблемы я не слышал. А что?

— Да так, ничего, — помотал я головой, а про себя подумал, что опять Караваев мне лапшу на уши пытался вешать — мол, из-за конфликтов и трудности в делах. За кого он играет, я пока не понял. Но одно ясно, явно не за нас.

— Вот, — в кабинет вошел чуть запыхавшийся Палыч, волоча увесистые сшитые тома.

— А вы говорили — тонкие дела, — я подхватил у него из рук пару верхних папок.

— Это еще, по нашим меркам, тонкие, — Палыч хлопнул бумаги об стол, зеленые шторки окна чуть колыхнулись. — Читайте здесь, товарищи, выносить из кабинета не дам. Сами понимаете, порядок такой.

— Спасибо, Егор Павлович, — я уже листал томики. — Нас и здесь прекрасно все устраивает.

Я «перемотал» до экспертизы СМЭ и ткнул в фото в приложении к заключению эксперта. На смотровом столе из зеркальной нержавейки лежал уже обнаженный труп женщины с множественными колото-резаными повреждениями.

— Вот, обратите внимание, на животе характерный линейный разрез.

— Ну да, — кивнул Палыч. — И чем он примечателен? Убийство есть убийство, целыми сюда вот в заключения редко попадают.

— А сейчас посмотрим, — я взял следующее дело. — Смотрите, такой же разрез.

— Хм-м… — прокурорский расстегнул китель и помахал на себя полами. — Ну, так это просто совпадение. Полоснули по животу. Уязвимое место.

Я открыл третье дело и нашел фотографию, скрепленную по углам оттисками печати бюро СМЭ:

— И здесь, скажете, совпадение? Смотрите. Такой же линейный разрез ниже пупка.

Честно сказать, мне и самому это всё не очень нравилось, я вполне понимал, почему прокурорский не хочет признавать очевидное. И приятно откопать зацепку — и жутко одновременно.

— Честно говоря, мы думали, что это раны, которые нанесены были случайно, в ходе борьбы, — озадачился Палыч.

— Нет, разрезы перпендикулярно расположены относительно центральной оси тела. В горячке так не рассечёшь. Ровно как..

— Ёшкин кот! — Палыч прикусил губу. — Это что же получается?

— Я вас поздравляю, Егор Павлович, у вас в городе орудует серийный убийца, — а про себя добавил: — И не только у вас, в Москву, похоже, он тоже наведывался.

— Мать его за ногу… Так я и думал, — прокурорский ходил взад-вперед.

— Как же вы не доглядели?

— Дела разные следователи ведут, а на осмотрах ведь, сами понимаете, все тела в крови. Будто сплошная рана, а не трупы. Когда заключения судмедов смотрел, то обращал в первую очередь на описания характера повреждений, которые могли повлечь смерть. А ранки эти мельком пробежал, и глаз не зацепился. Умер-то человек не от них, понимаете.

— Признаюсь, возможно, и у меня бы не зацепился. Вот только в Москве найден труп некого Артура Дицони с похожим повреждением.

— В Москве? Далековато. Вряд ли это наш убийца. Это уж точно — совпадение.

— Не думаю. Ведь Дицони был в Зеленоярске полгода назад. В такие совпадения я точно не верю.

— Постойте… А это не тот ли Дицони, который под крылом самой принцессы процветает? — Палыч осекся, будто сказал лишнего.

— Он самый, а вы откуда знаете?

— Слухи ходят по Москве. Я же там частенько бываю. Частным порядком. Родители у меня москвичи. Однако то, что у нас душегуб серийный завелся, это факт, — Палыч задумчиво потер виски. — Возможно, он даже не местный. Из Москвы приезжает. Вот только дела все равно не объединишь. Общий признак один у них. Порез под пупком. Маловато будет.

— И не надо объединять, — сказал я. — Резонанс на весь Союз поднимется. Из области набегут, дела у вас отнимут.

— Ну да, — покачал головой Палыч. — А меня еще на пенсию турнут. За то, что не углядел, как вы говорите, серийность. Тут палка о двух концах.

— Отлично, что вы нас понимаете, Егор Павлович. Мы займемся этими преступлениями. Разрешите я кое-какие снимки из заключений перефотографирую.

— Да, конечно.

— Тогда товарищ Вахрамеев пришлет фотографа.

* * *

Мы вышли из прокуратуры, а Вахрамеев торжествовал:

— Я же говорил, что это дело рук одного человека. Как чуял.

— Серега, — сказал я. — Ты-то стреляный воробей, как не разглядел раны специфические?

— Да я же не на все убийства выезжал, — оправдывался тот. — На меня еще молодняк повесили. Учи, дескать, Сергей Антонович, подрастающее поколение уму-разуму. А они бестолковые почти все. Работы у нас в городе нет, кроме как на ГЭС устроиться. Вот и прутся в милицию все подряд с окрестных деревень. Нет… Если с ними поработать, то толк в будущем будет. Вот только самому нет времени разгребать задачи архиважные, которые начальство на мой горб прицепило. Оттого и выговорами меня обвешали, как елку игрушками.

— А мне Караваев отзывался о тебе, как о лучшем сыщике.

— Был я когда-то передовиком, пока должность старшего не дали. Теперь не знаю, как обратно на простого инспектора уголовного розыска спрыгнуть, — вздохнул Вахрамеев. — Уже не дадут. Поздно пить «Боржоми».

Он на минуту задумался и шел молча. А когда мы приблизились к «Волге», спросил:

— Какие планы, командир?

— Кто там, говоришь, адвоката зарезал?

— Гришка Лаптев, сосед его.

— Побеседовать с ним хочу. Он в СИЗО?

— Не-е… СИЗО у нас в области, мотаться далеко, а его пока сейчас у нас допрашивают, все не могут никак признание получить. В КПЗ сидит.

— Отлично, — потирал я руки. — Устрой с ним встречу.

* * *

За нашими спинами лязгнули засовы, громыхнул массивный замок, отсекая нас от «воли». Полумрак серого помещения давил низким потолком. Пахнуло мокрыми тряпками и крысиными хвостами.

Впереди шагал дежурный, бряцая массивной связкой ключей. За ним шел Вахрамеев и я.

— Сюда, Андрей, — Серега показал на ответвление облупившегося коридора, которое оказалось маленьким кабинетиком с вросшим в пол металлическим столом и зарешеченным окном-бойницей под самым потолком.

Через пару минут к нам привели задержанного. Широкоплечий детина с грустными по-детски глазами и носом-картошкой, усеянным сеточкой красных сосудов.

— Присаживайся, Григорий, — кивнул я на колченогий стул напротив себя.

Тот, тяжко вздохнув, уселся с опаской на сидушку с протёртой обивкой, из-под которой торчали куски ваты. Меня боится или стул считает ненадежным?

— Рассказывай, — я протянул ему сигарету, которую заблаговременно стрельнул у Вахрамеева. — Как Слободчука убил.

— Опять, — Лаптев глянул исподлобья, будто телок перед закланием. — Сто раз уже говорил, что не убивал я эту паскуду.

— Почему паскуду? Гражданин Слободчук, насколько я узнал, слыл успешным адвокатом.

— Он мне трешку на опохмел зажал, — скривился электрик. — Я к нему приходил в тот вечер, он меня послал по матери. Сказал, что не займёт, пока старый долг не верну. Что за человек? У самого деньжищ — на сберкнижку не вмещаются, а мне несколько рублей пожалел. Вот я и осерчал. Сказал, чтобы бабы ему так же давали, как он мне взаймы, хотел еще в глаз двинуть, так он, паразит, дверь перед мордой моей захлопнул, чуть нос не прищемил, паскуда.

— Соседи слышали скандал, — подтвердил Вахрамеев.

— А дальше что было? — я внимательно следил за мимикой и жестами подозреваемого, пытаясь понять, врет он или нет.

— Да чертовщина какая-то… Трешку я все-таки нашел. У Клавки перехватил. Выпил как полагается. Я после смены был, вы не подумайте… А потом вожжа под хвост попала. Закусило меня. Я, значит, рабочий класс, пролетарий, можно сказать, а мне какая-то сытая морда будет носы дверями прищемлять! Пошел я ему высказать все, что думаю и, если повезет, портрет подправить. И сказать, что хрена ему лысого, а не долг.

Лаптев перевёл дух, будто вспоминая обиду, затянулся сигаретой и продолжил:

— Стучу я, значит, в дверь. Никто не открывает. А музыка оттуда орет, как петухи в деревне. Ненашенская музыка. Наши артисты петухами не кричат. Никогда такой музыки не будет у нас. Вот, думаю, паскуда. Опять баб привел и заграничные пластинки им крутит, вином поит, а потом опять скрипеть кроватью будет. Ну, думаю, устрою им сейчас карнавальную ночь. Вырубил я ему электричество в квартире. Недаром электриком работаю. Специализация! Стою, значит, жду… Музыка стихла. Но никто не выходит. Подумал, что просек гаденыш, что я его караулю. Я снова в дверь долбиться стал. Ору на весь подъезд. Открывай, мол, контра буржуйская, поговори с трудовым народом. А тут возьми дверь-то да и откройся.

Лаптев посмотрел прямо на меня.

— Скрипнула так зловеще и отошла на полстопы. Обрадовался я и внутрь шагнул, кулаки почесывая. А в коридоре споткнулся обо что-то. Глядь! Мать честная! А Слободчук лежит тихенький и дохленький.

— Как ты понял, что он мертв, так сразу? — спросил я.

— Так лужа крови под ногами хлюпает, а из груди его нож торчит. Прямо из самого сердца. И ежу понятно, откинул, значит, штиблеты. А сам он смотрит на меня стеклянными глазами, и кажется, что ухмыляется, что мол, в дураках меня оставил, не дал портрет поправить, а сдох раньше.

Подозреваемый лихо хмыкнул, увлекшись рассказом.

— Но у меня обиду как рукой сняло. Он был свинья, а как сдох — человеком стал. Вытащил я нож из груди, отшвырнул в сторону, не по-людски это, с клинком в сердце лежать. Выскочил из квартиры и бегом до Клавки. Та дверь открыла и шипит, что, дескать, денег больше не даст. Дура! — кричу я, вызывай милицию. Слободчук мертвый весь. Ну она и вызвала. Подумала почему-то, что я его сгубил. Руки у меня в крови, морда шальная. Позвонила она ноль-два, и слышу, как орет в трубку, что, мол, сосед ее, пьянь подзаборная, уважаемого человека пришиб. Вот м*нда, а я еще к ней за солью хаживал, когда ее мужик месяцами в Сибири нефть качал. Приехала милиция, рассказал я им все — что мертв был уже мой уважаемый сосед, весь как есть, а они мне, мол, пройдемте, товарищ, до «новой хаты» с решеткой и нарами. Дескать, скандалы ваши с убиенным весь подъезд слышал, руки у вас в крови. А я что, спорить буду? А потом еще оказалось, что отпечатки мои на ноже… Мать ты честная. Вот влип, так влип. Лучше бы сразу ему в морду дал и не возвращался больше…