Глава 10

Лаптев сгорбился и стал похож на серый шершавый валун. Я пододвинул к нему раскрытый блокнот и протянул карандаш:

— Нарисуй-ка мне, Григорий, как труп лежал. Вот представь, что листок — это прихожая квартиры. Черти.

Тот озадаченно хлопал на меня грустными глазищами:

— Гражданин начальник, я ж не художник, консерваторий не кончал.

— Консерватории для музыкантов, — поправил я. — Но не важно. Схематично накидай. Палка-палка, огуречик, так сказать. Это всякий может.

— Зачем?

Подозреваемый все ещё испуганно поглядывал на листок, будто я перед ним пистолет выложил — или гранату без чеки.

— Рисуй, говорю…

Электрик взял в лапищу карандаш (тот почти целиком утонул в широкой мозолистой ладони) и с сопением начал выводить каракули, больше похожие на наскальные художества пещерных людей. Не хватало только шерстяной комок с хоботом нарисовать, то бишь, мамонта.

— Вот, — смущенно пододвинул здоровяк блокнот обратно. — Как сумел. Как вы разрешили, так-скыть. Не Гоголь, конечно, но черные квадраты рисовать тоже умею.

Лаптев даже приосанился, поняв, что может в чем-то сгодиться.

— А это что за опухоль у него между ног? — тыкнул я на пещерного человечка.

— Да это голова! — Лаптев принялся защищать свое творение. — И не ноги это вовсе, а руки. А ноги вот, с другой стороны приделаны. Что вы, товарищ начальник, не видите, честно-слово.

— Ясно, — кивнул я. — А теперь подпиши свой рисунок.

— Как понять?

— Как это делают художники с картинами. Автограф свой оставь.

— Насмехаетесь, значит? Это ж не картина маслом, а огуречик с палочками.

— Все равно подпиши, — настоял я, и тот вывел свою фамилию в углу. — Вот так, молодец.

Я захлопнул блокнот и посмотрел на Лаптева:

— А теперь возьми карандаш и воткни его в стену. Вон в ту трещинку. Что на уровне груди виднеется.

— Зачем? — еще больше удивился здоровяк. — Чудные фокусы вы со мной, гражданин начальник, проделываете. Будто в шапито хотите сдать. На опыты.

— Делай, что говорю, Гриша. Так надо…

Но тот упорствовал:

— Так сломается карандаш же, а мне потом еще порчу казенного имущества припишете?

— Да не межуйся, товарищ Лаптев. Бей сильнее. А карандаш копеечный, сам знаешь. Пускай ломается. Но ты, главное, его в эту щелку загони. Сможешь?

— Да легко, — Гриша покряхтел и встал, стул облегченно скрипнул. — Вы не смотрите, что у меня руки, как грабли, я им такие скрутки на проводочках делаю.

Подозреваемый подошел к стене, размахнулся и вогнал карандаш на четверть в треснутую болотного цвета штукатурку. Хрусь! — карандаш не выдержал и сломался.

— Я же говорил, — развел руками Лаптев. — Что за игры у вас, гражданин начальник? Уж лучше б в картишки с вами перекинулись или рыбу забили, чем фанты непонятные исполнять. Да на сухую.

— Странное дело, Григорий, — проговорил я. — Рисуешь и пишешь ты правой рукой, а сигарету держишь — левой. Да и в стену ты карандаш воткнул левой. Так ты левша или правша?

— Переученный я, — насупился Лаптев. — Левшой родился, а в школе указкой Шапокляк по руке хвостала, когда я пытался левой писать. Чернила размазывал.

— Какая Шапокляк?

— Да классуха наша, стерва та еще. Вылитая Шапокляк. У нее даже собачка была на крысу похожа.

— Ясно… Ты, получается, у нас амбидекстр.

— Вот спасибо, что непонятно кем обозвали. Лучше бы крокодилом или свиньей окрестили, этих хоть я знаю, а такую зверушку — нет.

— Это человек с развитыми обеими руками, — пояснил я. — Переученные к ним тоже относятся. Спасибо, Григорий, на сегодня все.

Я повернулся к двери и крикнул:

— Дежурный.

Дверь лязгнула, и на пороге появился молодой сержантик. Рядом с Гришей он смотрелся клопом, так что я с трудом сдержался, чтоб не прыснуть.

— Уведи, — кивнул я на задержанного.

Человек-гора и лилипут скрылись за дверью.

— Это ты для чего такие эксперименты проводил? — спросил Вахрамеев, выковыривая кончик карандаша из штукатурки.

— Не похож Гриша на убийцу, — задумчиво проговорил я. — Если бы он бил ножом в сердце стоящего перед ним человека, то использовал бы левую руку. Сам видел, трещинка аккурат на таком уровне расположена. Нужно назначить дополнительную медицинскую экспертизу. На разрешение эксперта поставить вопрос: какой рукой, пусть предположительно, был нанесен удар ножом, правой или левой?

— А судмед может это определить?

— Не на все сто, но вероятное суждение выдаст. Сопоставит положение тела, угол раневого канала. Смоделирует примерную траекторию нанесения колющего удара.

— Ого, Андрей, — Вахрамеев удивленно на меня уставился. — Это в школе милиции тебя научили? Вроде молодой ты, а разговоры ведешь, будто всю жизнь в органах.

— Конечно, в школе милиции, — соврал я. — Где же еще?

— Эх… — вздохнул Вахрамеев. — Жалко, что я не закончил ее. Я ведь обычный зоотехник по образованию.

— Жаль. Звони в прокуратуру, пусть назначат дополнительную экспертизу. Договорись с Палычем. Лады?

— Так труп-то уже зарыли давно, — пожал плечами опер.

— Он и не нужен, все же зафиксировано в первичном заключении, там только сопоставить и анализ сделать по ранее полученным исходным данным. Покумекать над бумажками, и дело в шляпе.

— Ясно… У вас в Москве все такие умные?

— В Москве — не знаю, а я с Новоульяновска.

* * *

— Андрей Григорьевич, — Караваев даже теперь встал навстречу мне, улыбаясь так старательно, что глаза превратились в щелочки. — Проходите, может, по коньячку?

Он двумя пальцами показал в воздухе уровень жидкости в воображаемой стопке.

Я глянул на настенные часы с маятником в массивном лакированном коробе, больше похожем на элитный гроб:

— Времени нет. Я ненадолго. У вас по делу убийства адвоката задержан некий гражданин Лаптев. Так вот, я считаю, что он ни при чем. Не давите на него, этапируйте пока в СИЗО в область, с прокуратурой я договорюсь.

— Ну как же? — развел руками подполковник. — Есть свидетели, и пальчики на ноже его же.

— Свидетели слышали просто крики и скандал, а пальцы он оставил, когда нож вытащил из груди убитого. И еще. У адвоката на животе поперечный разрез. Такой же имеется у сегодняшнего трупа и у остальных трех убитых в этом году женщин.

— Что вы хотите сказать?

— Что в городе орудует серийный убийца. Как вы понимаете, Лаптев этих женщин убить никак не мог.

— Вот только серии сейчас нам не хватало, — Караваев даже обхватил голову руками и опустил глаза, — Вы уже доложили своему руководству?

— Пока нет. Не стоит поднимать шум. Иначе в городе начнется паника. Вас заставят бросить все силы, поднять оперативные отряды комсомольских дружин, выгнать на улицы кабинетных работников, увеличить плотность патрулей. Нам такой переполох ни к чему. Преступник умен, и наружными нарядами его не изловить. Он только лишь затаится. И нам труднее его будет достать. Да ещё и с нервозностью населения надо будет что-то делать.

— Что вы предлагаете?

Кажется, он совершенно искренне ждал от меня даже не советов, а распоряжений.

— Пусть все идет своим чередом. В прокуратуре тоже согласны не объединять пока дела. Кстати, Егор Павлович вам привет передавал, — я прищурился. — Не похоже, что вы с ним, как вы упоминали, в контрах.

— Всякое бывало, — отмахнулся Караваев. — А как вы злодея ловить будете?

— Пока сам не знаю… Но мне понадобятся силы вашего уголовного розыска. Нужно будет отработать всех потерпевших и установить, что общего у них у всех. Круг общения, общие знакомые. Чтобы понять мотив и по какому принципу преступник выбирает жертву. Мы знаем только примету, а вот с мотивацией провал. Уверен, что потрошитель будет убивать и дальше.

— Потрошитель? — Караваев поправил съехавшие очки и сглотнул. — Это так его уже называют?

— Это пока я один так говорю… Отправьте ко мне начальника уголовного розыска для получения задач. Пусть еще раз проверят по месту жительства и работы всех жертв с учетом вновь открывшихся обстоятельств. Артур Дицони, кстати, тоже был убит похожим способом.

Я говорил все решительнее — мне вообще хотелось бы, чтобы всё здешнее начальство прониклось моим взглядом на серьезность ситуации. Караваев сглотнул. Очки у него все же слетели, не удержал. Брякнулись об стол роговой оправой.

— Как — похожим? — покачнулся в кресле подполковник. — Этого только нам не хватало…

— А что вы так переживаете? — я сверлил взглядом начальника милиции. — Разве именно это имеет значение? Вы же особо не заморачивались его персоной. Говорили, что не обязаны помнить каждого дебошира. Так?

— Каюсь, Андрей Григорьевич, слукавил, — пробормотал Караваев. — Мне тогда из Министерства, из Москвы позвонили, когда мы этого цыгана задержали.

— Опять будете петь мне про дебош в ресторане «Меридиан»?

— Да нет, — отрешенно махнул рукой подполковник. — Что уж теперь. Расскажу, как было. Чтобы вам, в свете новых обстоятельств, сподручнее расследовать… Заявление одна девчушка на цыгана написала. Дескать, изнасиловал он ее. В дежурной части приняли, но регистрировать пока не стали.

Караваев сел обратно за стол и вообще как-то успокоился, только за ручку из письменного прибора схватился крепко.

— Сами понимаете, что статья только по заявлению возбуждается, а потерпевшие порой потом мнение свое меняют — дело обычное. А бывает, и оговаривают специально. Чтобы жениться заставить парня, или просто чтобы обиду выместить. Как, например, когда проститутке не заплатили, или просто насолить и отмстить хотят. Тем более, побоев на девушке не было. Решили мы сначала проверить сами, что к чему. Нашли этого цыгана в гостинице, сюда привезли, а он давай нас стращать, что, мол, в Москве за ним люди стоят весомые, и что если его сейчас не отпустим, то с работы слетим и из партии всех исключат. Мы посмеялись, конечно. Уж больно ярко жестикулировал, преувеличенно все как-то. Скоморох — он и есть скоморох. А он все равно хорохорится. Начал корочками какими-то театральными махать. Глянули мы в его грамоту, а там он артистом Большого театра значится. Представляете наше удивление? Вот тут-то мы и присели. Большой — это уже не хухры-мухры. Не наша самодеятельность с трубами медными, из колхозов набранная. В то заведение и правда люди значимые ходят.

Подполковника, конечно, интересовало не чистое искусство. Но статус означал и предполагаемое окружение, и не только богемное, тут он был прав. Да и на деле так оно и было. Караваев плеснул себе воды из стеклянного графина и продолжил:

— В общем, подумал я и решил дать тому хлыщу звонок в Москву сделать, который он так от нас требовал, чуть ли не с пеной у рта. Не знаю, кого он там набрал, да только минут через двадцать нам куратор московский из МВД позвонил и в трубку плевался, что, дескать, совсем мы в Зеленоярске охренели и бессмертными стали, что таких людей по клеткам распихиваем. Я отбрехаться попробовал, говорю, что подследственность прокурорская, мол, товарищ генерал. По материалу следователь не наш работать будет, а, как известно, прокуратуре мы не указ вовсе. Так он кричать начал, что если мы вопрос не решим, то лично приедет с меня погоны снимать. Хорошо, что мы не зарегистрировали то заявление. Вызвал я девчушку к себе. Так и так, говорю, родная, понимаешь, что на непростого человека ты поклеп начала. Оно тебе надо? Если дело возбудим, он все равно спрыгнет — и еще тебя виноватой сделают. А у нас городок маленький. Слухи поползут, позору не оберешься. Сама, мол, решай, но жизнь твоя разделится на “до” и “после”, считая от этого заявления. Ну, что я, как есть, так и сказал. Поплакала оно немного, я ее чаем травяным отпоил. Подумала. И говорит, что доверяла этому ублюдку, мол, даже полюбила. Целую историю рассказала. Пел он ей в уши песни сладкие, что в Москву с собой заберет. Цветочки дарил, по бережку гуляли. И все ручонки к ней под платьишко просунуть пытался и даже разок пощечину получил, когда они в номере гостиницы у него вино выпивали. Только после пощечины обозлился цыганенок. Орать давай, что не зря же он на такую дуру тратился и в ресторан водил. Схватил ее и на кровать повалил. Та не кричала и не отбивалась. Говорит, что стыдно было людей звать. А потом в милицию пришла. Впрочем, — вздохнул Караваев, — это только для нее история была какой-то необыкновенной.

Я только кивнул. Таких заявлений, с побоями и без, правдивых и нет, мы видели много. Долго говорить об этом не имело смысла.

— Поговорили мы с ней. Успокоилась вроде. Даже повеселела немного. Сказала, что сама виновата, что к пьяному мужику в номер поперлась. На том и порешили. Порвал я ее заявление и домой хотел отпустить. Только когда рвал, на фамилию обратил внимание. Знакомая мне показалась фамилия эта — Березова. Спрашиваю я девицу — кто у тебя родители? А она мне говорит, что матери нет, с отцом живет, а тот военруком в школе работает. Мать честная, думаю я. Так это же Саныч. У него с головой не все в порядке после контузии. Вояка бывший. Как еще в школу-то пристроился, не пойму? Но не в этом суть. Саныч этот мордобой преподает в подвале школьном. Каратист хренов. Если про инцидент узнает, то цыганенку вмиг ноги оторвет по самое не хочу. И проглотить заставит. Поговорил я с девчонкой, попросил, чтобы отцу ни в коем случае не рассказывала, иначе и себя загубит, и с нас со всех головы полетят. Та, вроде, пообещала, что-то типа честное комсомольское пробормотала. Только что с оскорбленной женщины взять? Сейчас она слезки утёрла, а через пять минут чувства нахлынут, обида вспомнится — и выложит все папаше. Отпустил я ее, а сам артиста к себе вызвал. Расклад ему полный дал. Что в дерьмо он по уши залез, мол, папаша у девушки зверюга, линяй срочно из города. Он так глазками захлопал, заморгал, будто первоклашка нашкодивший, и говорит, что вообще-то он сегодня же и собирался уезжать, да вот только мы его задержали, и на поезд он уже опоздал. А следующий — только завтра. Вот это, — вдруг усмехнулся Караваев, — превращение было первостатейное.

— Какое превращение? — не понял я.

— Совсем другой человек стал, верите ли. Спесь с него как рукой сняло. Сует мне купюры мятые, говорит, спасите-помогите, спрячьте до завтра меня где-нибудь. А куда я его спрячу? Не к себе же домой тащить. А в гараж определить — масть не позволяет. Не сантехника же задержали, а артиста Большого театра, мать его за ногу. Вот и предложил я ему в КПЗ ночь перекантоваться, оформил сам лично административный протокол за дебош пьяный, чтобы все чисто было и чтобы у подчиненных вопросов лишних не возникло. Скривился цыган, шипел на меня, но пришлось согласиться ему на казенные апартаменты. Мы его отдельно поселили от тунеядцев и прочих маргиналов. Матрац даже новый постелили и подушку свежую выдали, без разводов. А на следующий день он дал деру, только перед этим зачем-то справку с нас стребовал, что, мол, провел ночь в КПЗ, как задержанный. Не даем мы таких справок. Если надо, то в сопроводительной по месту работы сообщаем о художествах наших постояльцев, чтобы меры общественные приняли. Но тут случай особенный. Накалякал я ему бумажку произвольную, так и быть. Печать влепил и подпись поставил. Больше мы этого цыгана и не видели. А гражданка Березова, выходит, слово сдержала. Ничего не сказала папаше.

— Откуда вы знаете?

— Он иначе бы нам всю милицию разнес, — вкрадчиво проговорил Караваев. — Я же говорю. Отмороженный.

Я вспомнил, как разговаривал с Александром Александровичем про его дочь — конечно, он сетовал, что не смог “набить уроду морду”, но мне тогда это показалось естественным. Впрочем, он и на меня из-за звания волком глядел. Может, просто сдерживал ярость, да водка притупила?

— А Березова, получается забеременела от Дицони и спустя несколько месяцев повесилась, — задумчиво проговорил я.

— А кто ж его знает, — скептически помотал головой подполковник. — От него или от другого артиста. Свечей не держали. А то, что повесилась, сами отказной смотрели. Ничего там криминального нет. Чистой воды суицид.

— Почему она руки на себя наложила?

— Никто не знает, но, говорят, в последнее время хмурая ходила. Будто умер у нее кто-то. Да еще папаша ее к нам попал. Месяц отсидел, пока под следствием был. На секции его этой непонятной отпрыску Ивана Ивановича носопырку свернули. Тот скандал знатный затеял. Пришлось прикрыть карате-лавочку. Но в итоге военрук штрафом отделался. На нас зуб не точит. Понимает, что сам виноват. Нечего брать на секции мордобитий отпрысков горкомовских. От таких всегда жди беды. Я вон даже когда таких на работу беру, стараюсь по-быстренькому от них избавиться. Они дуб-дубом приходят, в основной массе своей.

— И как же вы от них избавляетесь? — удивился я.

— Известно, как… Как у нас от дураков принято избавляться? На повышение их в область проталкиваю, — развел тот руками.

И вправду, как я не догадался. Я поднялся со стула и протянул ему руку.

— Спасибо, Михаил Олегович, за откровенность. Сразу нельзя было все это мне рассказать?

— А откуда я знаю, что у москвичей на уме? — ухмыльнулся подполковник. — Думаете, легко мне в этом кресле сидеть. Не знаешь, откуда прилетит. Во всех грехах, что в городе творятся — всегда начальник милиции виноват. Много надо мной начальничков. Горком, исполком, прокурор, Главк областной. Всем что-то нужно, все требуют. Так что на вас надежда, Андрей Григорьевич. Найдите нам этого потрошителя. Иначе, чувствую, полетит моя голова. А так городок у нас тихий, спокойный. Только людям животы вспарывают…