Глава 15

Шаги приближались. В ночной тишине они казались особенно громкими, но в то же время вкрадчивыми. Кто-то протопал совсем рядом, по соседнему коридору.

— Куда это он? — прошептал Федя, навострив уши.

— Хрен знает, — тихо ответил я. — Судя по звуку, вроде, шарахается примерно в том месте, где комната Арсения была.

— Может, это он и есть?

— Тс-с, сюда идет.

Мы замолкли и затаили дыхание. Теперь была явственно слышна осторожная поступь, будто незнакомец двигался на ощупь или чего-то опасался. Он прошел мимо места, где спрятан схрон, даже не задержавшись возле него. Блин... Это плохо. Значит, про тайник он ничего не знает. Кто же ты, воин? Какого хрена тебя занесло глубокой ночью в полузаброшенный храм?

Темнота надежно укрыла наш закуток от посторонних глаз. Зато нам был виден прилегающий участок коридора. Смутно, конечно, в черно-серых тонах, но разглядеть человеческий силуэт, который прошел мимо, мы смогли. Он шагал неспешно, будто прогуливался или что-то разглядывал, выискивал. Рук, к сожалению, не видно. Есть там у него что-то из оружия или нет, не разберешь.

Звук шагов постепенно стихал.

— Щас уйдет, — шепнул с нетерпением Федя. — Уйдет ведь, гад... Брать его надо, Андрюха. Ну?

— Погоди, — осадил я его. — Там нет выхода, по-любому вернется. Скорее всего, осматривается.

— Осматривается он, без фонарика. Темно же вокруг, что там можно разглядеть?

— Значит, ищет что-то... — размышлял я вслух.

Если б знать, чего он хочет, что рыщет!

— Может, он забыл, где схрон распложен? — предположил Федя. — Вот и шастает?

— Одно ясно. Это точно не батюшка. Тот каждый уголок знает. Интересно, что за перец к нам пожаловал?

— Я же говорю, брать его надо, — ерзал на месте Федя.

— Тише, стволом не маши, а то пальнешь ненароком. И на меня его не направляй. Щас обратно пойдет, вот и будем брать его.

Я не ошибся, незнакомец вскоре побрел в нашу сторону. Силуэт снова проплыл неясным пятном мимо нашей каморки. Все... Работаем.

Я выскочил, едва силуэт исчез за проемом, и, включив фонарик, резанул вспыхнувшим лучом по спине.

— Стоять! Милиция! — гаркнул я, направив на незнакомца еще и ствол.

Тот от неожиданности подскочил на месте и обернулся. Я ослепил его фонариком:

— Руки поднял! Или стреляю! Ну!

— Не надо стрелять! — испуганно пролепетал мужской голос. — Я ничего не сделал!

Перед нами стоял мужик в штормовке и кирзовых сапогах, больше похожий на колхозника, чем на мафиози. Сложением неказист и сутул. Морда небритая и немного помятая, как у алкаша или геолога. Он поднял руки и даже для пущей убедительности пальцы растопырил, чтобы показать, что у него ничего нет. Но хрен его знает, что у него там под штормовкой. Нужно досконально досмотреть, с мерами предосторожности.

— Мордой к стене! — скомандовал я.

— Чего? — не понял тот.

— Я сказал, к стене подошел! Вот так... На колени встал! Руки на стену. Ноги скрестить.

Незнакомец неуклюже повиновался и принял неудобную для себя позу «зю», из которой он не сможет резко встать или выкинуть еще что-нибудь.

Я приблизился к задержанному и ткнул стволом между лопаток:

— Дернешься — пристрелю, чихнешь — пристрелю. Замри!

— Пожалуйста, не стреляйте! — нудел мужик. — Это какая-то ошибка...

— Заткнись, — шикнул я и кивнул Федору. — Обыщи его.

Напарник убрал свой пистолет в кобуру и подошел к нам. Обшарил карманы задержанного, похлопал по местам, где можно спрятать нож или другое оружие, выудил из штормовки пачку «Беломора», несколько рублевых купюр, мелочь и перочинный ножик. Замызганный складишок с логотипом Горьковского завода на оружие совсем не тянул.

После досмотра Федя завернул ему руки за спину и щелкнул на запястьях наручниками. Теперь можно и поговорить. Я поднял мужика за ворот и развернул к себе. На его обветренном лице читался страх.

— Да вы что, мужики? В чем дело? Я не вор...

— Кто такой? — холодно проговорил я.

— Гришка я, Ладошкин.

— Что ты здесь забыл, Гриша?

— К другу пришел.

— К какому другу?

— Известно к какому. К отцу Арсению, — пожал тот плечами, поморщившись, видно, Федя немного перестарался, и наручники передавливали запястья, причиняя боль при любом движении.

Ничего, потерпит. Смирнее будет.

— Ночью, по темноте? — я сверлил Гришу взглядом, полным подозрений.

— Ну, так не запрещено же к друзьям по ночам наведываться. Я как после смены освободился, так и пришел. Я тут на пивзаводе работаю.

— Зачем пришел?

— А зачем к друзьям ходят? Чтобы поговорить по душам. Выпить немножко.

— А водка где?

— Так у батюшки всегда стратегический запас имеется, ему прихожане подносят и самогон, и хлеб домашний. А что случилось-то, мужики. И вообще, где Арсений?

— В командировке, — буркнул я.

— В какой командировке? — вскинул не по-мужицки узкие брови Гриша. — Он же поп.

— А что, попы в командировку не могут выехать? Сбор у них какой-то в епархии приключился по административным вопросам.

— Странно, — сквасил недоуменную физиономию задержанный. — Меня он не предупреждал, что в отъезде будет. А можно мне наручники расстегнуть, пожалуйста? Уж слишком в кожу врезаются.

— Обойдешься, — отрезал я. — Стой здесь.

Я отвел Погодина в сторонку и прошептал:

— Ну, что думаешь?

— Хрен его знает, — пожал руками Федя. — Похоже, что правду говорит. Отпускать его будем?

— Отпускать никак нельзя, — замотал я головой. — Даже если он не врет, то сможет предупредить попа, что здесь засада его ждет.

— И что делать?

— Доставим в отдел, пробьем по базе, посмотрим, что за фрукт. Если чист, то составим какой-нибудь левый протокольчик по административке, свозим в суд, с судьей договоримся, чтобы суток пять ему хотя бы прописала. Пусть на казенных харчах немного посидит на всякий пожарный.

Сказать честно, думать про каждого я тоже не очень успевал. Но, может быть, и Ладошкину этому такое пойдет на пользу. Хоть под ноги убийце не попадется.

— Жестоко, — кивнул Федя, — но справедливо. Не фиг было по ночам шастать там, где не надо.

— И я про тоже.

Мы вернулись к задержанному.

— Ну, что, Ладошкин, поедешь в отделение.

— За что?

— За все хорошее. Признавайся, ты убил Кеннеди?

— Кого?

Я вызвал по рации группу прикрытия и приказал им забрать задержанного. Вывели его по-тихому к дороге и усадили в «Москвич». Гриша тихо стенал и сетовал на произвол милицейских органов. Но слова все-таки подбирал.

— Пусть Горохов с ним побеседует, — давал я наставления оперативникам. — Мужик вроде не при делах, но черт его знает.

После «этапирования» пленника мы с Федей вернулись в свою нору и продолжили нести боевое дежурство. Но до утра больше ничего не произошло.

Так пролетело два дня. Никто к храму, за исключением редких прихожан, не подходил. Паства наведывалась в дневное время, утыкалась в табличку на дверях, тихо крестилась, что-то бормотала под нос и возвращалась восвояси.

После двух суток дежурства мы с Федей, наконец, сменились, и я смог встретиться с нашей группой.

— Ты почему не отдыхаешь? — удивленно спросил меня Горохов, когда утром я вошел в кабинет, который выделили нам в прокуратуре. — Иди в гостиницу, отоспись.

Видно, синие круги под глазами и моя небритость вызвали жалость у шефа. Света поздоровалась и улыбнулась мне, но тоже как-то сочувственно. Я был рад ее видеть, даже больше, чем шефа и Каткова вместе взятых.

— На пенсии отосплюсь, — бросил я в ответ свою излюбленную фразу. — А сейчас работать надо. Что с Ладошкиным? Удалось что-нибудь выяснить?

— Да ничего, — стал отчитываться Горохов. — Заладил одно, дескать, не виноват я, просто мимо шел. Проверили его по месту жительства. Семьи нет. Живет с матерью. На пивзаводе характеризуется посредственно. Вроде не нарушитель трудовой дисциплины, но и особым рвением к социалистическим подвигам и выполнению плана пятилетки не горит. Соседей опросили, в быту нареканий особых не имеет. Иногда матом по пьянке старушек кроет, которые лавочку у его подъезда оккупировали, но ничего преступного в этом нет. Часто ездит на мотоцикле на рыбалку. Только рыбой, как принято у нас, никогда ни с кем не делится.

— Просто жадный, наверное, — предположил я. — Такой себе бирюк.

— Настоящий рыбак вылавливает больше, чем может потребить, — заметил Горохов. — Тогда куда он рыбу девает?

Света озадаченно подняла глаза на шефа — таких деталей, наверное, она не знала.

— Тоже верно, а мать что говорит?

— Ничего, кудахчет, чтобы сына ее отпустили, а рассказывать что-то про него отказалась.

Я постучал пальцами по столу.

— Странно, — я задумчиво поскреб отросшую щетину, не сиделось спокойно. — Будто покрывает. Значит, есть за что.

— Вот и я про то же. В общем, упекли мы его на всякий случай на десять суток, до лучших времен. Мутно пока со всей этой историей. Может, к тому времени что-то и прояснится.

Я задумался. Неоформленная тревожная мысль терзала мозг. Казалось, что-то я упустил. В сотый раз я прокручивал нашу встречу с Ладошкиным. Вроде ничего необычного, но где-то есть деталь, которая не бросилась в глаза сразу, и теперь колет сознание, как камешек — ногу в ботинке посреди дороги.

Стал размышлять и вспоминать все странности. Во-первых, он пришел к другу якобы бухать. Сам был трезвый (и не с похмела) и без водки. Допустим, у батюшки и вправду самогон припрятан — но никакого пойла мы в храме еще тогда, при проведении обыска, не нашли. Во-вторых, в его штормовке мне показалось что-то странным. Она в земле испачкана. Будто он валялся пьяный или яму копал. В-третьих — его ногти. Грязь под ними — чернее ночи, в контрастном свете фонарика я это четко заметил. Может, конечно, мужик неряха, но для работника пивзавода уж слишком «мазутные» пальцы, прямо как у слесаря-моториста. В-четвертых, когда мы его брали, Гриша сильно струхнул. Конечно, может, любой так испугается, когда на тебя в темноте два здоровых лба с пистолетами нападают. Но я же дал сразу ясно понять, что мы не грабители, а представители правильных органов. Каждая такая подмеченная мелочь в отдельности ничего не значит, но в совокупности рождает большой знак вопроса. Что за фрукт этот Григорий Ладошкин. И какого черта он делал ночью в храме?

Дверь распахнулась, и на пороге появился помятый Федя.

— О, — воскликнул Горохов. — И тебе не отдыхается?

— На пенсии отдохну, — небрежно бросил Федя уже знакомую всем фразу.

Шеф хохотнул в кулак, а Света с Катковым прыснули от смеха.

— А что смешного? — недоумевал Федор. Он своего от меня заимствования даже не заметил.

— Не обращай внимания, — улыбнулся я. — Ты лучше скажи, когда Ладошкина обыскивал, тебе в нем ничего странным не показалось?

— Да нет, вроде... — задумчиво пробормотал напарник, почесывая кончик носа. — А что?

— Вот так сразу и не скажу. Но мутный он какой-то.

— Да обычный мужик, вот штормовка у него странная.

— В каком это смысле? — насторожился я.

— Она вроде обычная, но карманы у нее внутренние огромные. Как будто он хлеб в магазине тырит и туда складывает.

— Почему хлеб? — заинтересовалась Света. — Крошки там были?

— Да это я так, пример привел просто, — отмахнулся Погодин. — Вы же просили странность вспомнить, вот я и говорю, что на фига такие огромные карманы иметь? Ясно-понятно, чтобы тырить продукты или пиво. Он же на пивзаводе работает? Ну, вот и подшил для этих дел.

— Или ничего не тырить, — задумчиво пробормотал я, — а скрытно что-то проносить.

Кажется, разрозненные детали «заговорили», складываясь в некую, пусть не совсем четкую пока, картинку.

— Что? — в один голос воскликнули шеф и Погодин. — Зачем проносить?

То-то и оно, что несут всегда в одном, всем известном направлении. Но не в этот раз.

— Так, товарищи, — начал я вещать в Гороховском стиле. — Есть у меня одна догадочка. Нужна розыскная собака и штормовка Ладошкина.

— Ну, штормовку мы хоть сейчас из КПЗ принесем, — кивнул следователь, — а вот насчет собаки договориться надо будет.

— Нам, Никита Егорович, не просто собака, а лучшая в городе ищейка нужна, — заверил я.

— Будет тебе лучшая, — кивнул шеф и потянулся к телефонной трубке. — Сейчас с начальником милиции переговорю.

Покрутил диск аппарата, послушал гудки:

— Алло, Василич! Горохов беспокоит. Привет! Да, пока все так же... Слушай, у тебя кинолог толковый есть? Ага, розыскная собака нужна. Лучшая! Есть такая? Ого... Отлично. Отправь кинолога в прокуратуру. С собакой, конечно, на черта он нам один? Все, спасибо, ждем...

Никита Егорович положил трубку и удовлетворенно потер руки:

— Обещался какую-то диковинную породу новую прислать. Сказал, что такая только в Москве и вот у них в Цыпинске есть. Наша новая отечественная разработка, так сказать.

Я скептически поморщился:

— Нам бы обычная овчарка сошла, ну, или терьер какой-нибудь. Лишь бы не пудель.

— Да какой тебе пудель, Андрей Григорьевич? — замахал руками шеф. — Я же говорю, советская разработка. Буржуи скоро от зависти умрут.

— А как порода-то называется?

— Не спросил я. Какая разница? — шеф поднял указательный палец в потолок. — Главное — нюх.

Через полчаса в кабинет робко постучали.

— Открыто, — крикнул Горохов.

Дверь распахнулась, и вошел старший сержант в полевой форме и изрядно потертых хромовых сапогах. От него пахло псиной и пылью. Сразу видно, настоящий кинолог, не отсиживается в кабинете, такой нам и нужен. Я даже разулыбался — но улыбка быстро сошла с лица.

За милиционером семенила колченогая собачуля откровенно не княжеского вида. Мелкая (мы ее даже не сразу заметили), не больше того самого пуделя, но вся какая-то кривенькая и несуразная. Ноги короткие, грудь узкая, хвост висит саблей, как у шакала. Морда чуть заострена, а глазки трусоваты. Ну точно шакал, блин.

— Это что за недоразумение? — у Горохова отвисла челюсть.

— Старший сержант Деревянко по вашему распоряжению прибыл, — вытянулся в струнку милиционер, а собачонка спряталась у него за ногой.

— Да не ты, — Горохов ткнул пухлым пальцем в шавку. — Что это за барбосье отродье? Где обещанная гордость нации?

— Виноват, не понял? — еще больше вытянулся старший сержант.

— Я говорю, где порода розыскная, которая передовыми советскими биологами выведена.

— Так вот же она, — Деревянко осторожно отодвинул ногу и подтолкнул вперед питомца.

— Ты издеваешься? Да это же шакал вылитый.

— Так и есть, советский гибрид шакала и ненецкой лайки.

— И как же это порода называется?

— Шалайка.

— Как-как?.. — брови Горохова встали домиком.

— Ну, гибрид шакала и лайки, сокращенно — шалайка.

— А нюх-то у этой шушлайки имеется?

— Не шушлайка это, — поморщился кинолог, — а шалайка. Легко запомнить, созвучно с «балалайка». Наше, русское все.

— Да что мне название, как в работе она?

— Это новейшая отечественная разработка. Шалайки обладают экстраординарным нюхом, а еще они неприхотливы и выносливы. Все это наряду с хорошей управляемостью позволяет их успешно использовать как поисково-розыскных собак. Их специально выводили для использования в СССР.

— Оно и видно, — ехидно бросил Горохов.

— Да вы не смотрите на ее внешний вид, — защищался кинолог. — Собака устойчива к любому климату. Как лайка, она способна работать при температуре до минус семидесяти, а как шакал — при температуре до плюс пятьдесят.

Я ехидно, правда, по себя, принялся размышлять, где у нее там тумблер с одной породы на другую переключается.

— Не думал, что шакалы работают, — снова вполне себе вслух капнул ядом Никита Егорович. — Ну что ж... Поглядим в деле на твою балалайку. Смотри, чтобы не подвела...