Глава 15

Мы посмотрели выступления других команд, проанализировали. Глупости делали все. Под конец комментарии Солда стали даже вызывать смех — поначалу робкий, а потом громовой, перетекающий в заразительный хохот. Куратор обласкал нас любезностями не чтобы унизить, а чтобы показать, в чем наши слабые места. Когда мы начали выходить из ГСПИ-кабинки, лейтенант приказал нам с Экри остаться. Помучил паузой, и объявил:

— Кое-кто решил, что вы заслуживаете поощрения.

На наших инфо-браслетах появился новый затейливый символ.

— «Ки Арад», — благоговейно прошептал Ниджер.

— Объяснишь Ветровой, что это значит. Свободны.

Мы вышли из кабинки и библиотеки, продолжая разглядывать символ. Три черты и над ними еще одна под углом — и что это значит? Глаза центаврианина заблестели, губы порозовели; он стал похож на человека, которого только что удостоили ценнейшей награды.

— «Зерно», — перевел он, и, не в силах подобрать слова, замялся: — Я не думал, что так быстро… что все так будет… что уже… я…

— Экри, может, растолкуешь, наконец?

— Ах да, — спохватился курсант, и указал на ближайшее окно. — Идем, покажу.

Мы подошли к окну. На площадке перед корпусом тренировались курсанты, судя по тому, как хорошо это у них выходило, они были старшекурсниками. И почти все — центаврианами.

— Ки Арад — это студенческая корпорация Горунда. Включает в себя учащихся академий Культур и Жизни, а также курсантов Военной академии. Состоять в корпорации — это значит, принадлежать к числу лучших студентов планеты. Если у тебя будет проблемы, Ветрова, Ки Арад решит их за тебя. Но и ты должна будешь помогать тем, кто состоит в корпорации. Отказ в помощи — это исключение из корпорации.

— А причем здесь они? — я показала на тренирующихся.

— В нашей академии много «зерен», Нина, — тихо и даже интимно сказал старшина. — И теперь, если кто будет к тебе приставать или оскорблять, того быстро поставят на место.

Экри показал мне браслет, на котором уже не было символа. Поднес к моей руке — и на обоих браслетах символы вспыхнули вновь. Убрал руку — символы потухли.

— Понимаешь?

— Понимаю, — ответила я.

— Ты не рада?

— А есть, чему радоваться?

Быть членом какой-то загадочной студенческой организации мне не хотелось. Я не доверяла всем этим обществам. Наставники в Доме Жизни доходчиво объяснили нам с Кешей, что залог счастливой жизни — это не вступать ни в какие организации, корпорации и прочие сборища. Потому что единственная «организация», которая действительно будет защищать и ценить — это семья.

И как можно решить, кто «лучший», а кто обыкновенный? И кто это решает? Слишком все это смахивает на обыкновенный клуб зазнаек.

Ниджер радоваться перестал, так его поразила моя реакция.

— Ки Арад — это высшая лига!

— И что?

— Нина… — Экри недоверчиво на меня посмотрел, сомневаясь, правильно ли я его расслышала. — В твоем возрасте стать «зерном» Ки Арада — это достижение. Как ты можешь не радоваться?

Я пожала плечами. Слишком мои ценности отличались от ценностей центавриан.

— Удивительная, — выдал старшина. Я и раньше замечала, что Экри ко мне неравнодушен: изучает при удобных моментах, питает интерес к моим успехам и неудачам, следит…

— Ты была бы идеальной центаврианской девушкой, — добавил он.

— К чему ты клонишь? — насторожилась я.

— Как это у тебя получается?

— Получается что?

— Как ты умудряешься побеждать? На абитуре, в игре… Как ты все просчитываешь? Ты как будто все знаешь наперед… Откуда ты знала, что я вернусь?

— Надеялась, что ты не так уж плох. И что вернешься за членом своей команды.

— Доверилась, — горько сказал курсант. — После того, что было в досуговой комнате…У нас не принято помогать, понимаешь? Если тебе требуется помощь — ты слаб, и должен эту слабость перебарывать сам. А если тебя оскорбляют, ты должен ответить на оскорбление. Так, чтобы противник понял, с кем связался. Ударять нужно в самый неожиданный момент самым неожиданным образом.

— Учту, — сухо сказала я.

— Этот тот случай, когда старший должен извиниться перед младшей. Прости меня, Нина. Я был неправ.

— Извиняешься ты потому, что так положено?

— Нет! — горячо возразил он. — Потому что зря тебя обидел. Потому что думал, что тебе повезло пройти абитуру, что ты в нашей группе и на нашем факультете по ошибке. А теперь я так не думаю.

— Ты извинился только, когда другие признали, что я достойна. Сам подумай, стоят ли твои извинения того, чтобы я их приняла, — сказала я устало, не желая больше слушать курсанта.

Недолго курсанты обсуждали игру. Первые дни, конечно, нас сводили с ума насмешками, подколками, смехом, каждый преподаватель считал своим долгом объяснить наши ошибки и побубнить. Но, в целом, про игру забыли быстро, как и про нас, чемпионов-участников. Все оставалось, как и было. Только Туллу приходилось несладко. После игры обожателей у него сильно поубавилось, и те, кто продолжал с ним общаться, уже не считали его лидером. Линда Вальдола стала первой звездой на небосклоне. Ни она, ни ее дружки больше не пытались меня задеть; теперь они придерживались другой тактики и попросту не замечали меня. А что я? Я этому была только рада: мне, наконец, дали возможность спокойно учиться.

Время неслось со скоростью света. Увязшая в нескончаемой череде лекций, семинаров, посиделок в библиотеке, я совсем забыла про то, что есть Солд, про Тему и его Милу, и, самое главное — я забыла про Малейва. А он-то и не думал про меня забывать. Теперь я была уверена, что целью его было меня соблазнить. Кончились проверки, он посчитал меня достойной своей постели, и начал говорить о «любви». Но даже Ли не беспокоил меня так, как однокурсники.

Чем больше я проводила времени с центаврианами, тем лучше понимала, как они своего добиваются. Искусная манипуляция — их излюбленное оружие. Они могут надевать любые маски и казаться при этом настоящими, их слова бывают лживы, а бывают правдивы, и понять, когда, что и почему тебе сказали, очень сложно. Для центавриан общаться вот так — обыденное дело, ничем не примечательное поведение. Но на меня груз этого вынужденного общения сильно давил. Кто бы знал, чего мне стоило отвечать не хуже остальных на лекциях? Когда остальные с лету запоминали информацию, мне приходилось зубрить, учить строчку за строчкой, перебарывать сонливость, накатывающую от такого усердного учения, наведываться в медсанчасть, чтобы не падало зрение от больших зрительных нагрузок. Во время спортивных игр приходилось изворачиваться и хитрить, потому что более сильные одногруппники попросту сшибали меня, если я не успевала среагировать.

С орионцами тоже было трудно. Ненароком коснешься их плечом, заденешь — и сразу же получишь в ответ, потому что они любое прикосновение от «чужака» воспринимали как нападение и отвечали мгновенно.

Апранцев на нашем факультете было крайне мало — по пальцам можно пересчитать. И если поначалу я хорошо с ними общалась, то, чем больше проходило времени, тем яснее они давали понять, что компания у них закрытая и сугубо апранская.

Лирианцев в Военной академии не училось вовсе, как и веганцев. Первые отрицали любую агрессию, а вторые попросту не могли сдать тесты на поступление — не достаточно еще были развиты.

Так что среди разведчиков я была почти единственной землянкой, и страдала от того, что подходящих мне приятелей не нашлось.

Я обещала Кеше, что не буду себя мучить, но в итоге все к тому и свелось. Я лезла из кожи, чтобы получить привилегии на зачетах и экзаменах, и это сработало. Зачетов в итоге я не сдавала вообще (если не считать физической подготовки), потому что получила их автоматами, а с экзаменами не было никаких сложностей. Я так хорошо знала материал, и излагала его так ясно и понятно, что этому могли позавидовать и андроиды.

Каждый вечер, заваливаясь в почти неадекватном состоянии спать, я говорила себе «Завтра я отдохну». И, конечно же, не отдыхала. Находились какие-то дела, пробелы в знаниях, и я продолжала «совершенствоваться».

Правоведение и центаврианский — самые сложные для меня дисциплины, я сдала хорошо, но экзамены прошли, как в тумане. Остался только один экзамен — по расам. В тот день меня с утра подташнивало и вело из стороны в сторону; чтобы никто этого не заметил, я больше отсиживалась да пила воду. Все нервничали, и на мой странный вид внимания ни преподаватели, ни однокурсники не обращали.

Лохму не доверял всяким системам проверки, и, как истинный лирианец, экзаменовал в форме дружеской беседы, окутывая заботой и участием, как теплым одеялом. Я пропустила вперед оставшихся курсантов, чтобы напоследок освежить в памяти некоторые темы, поэтому сдавать экзамен в кабинет вошла последней.

Я зашла и поприветствовала преподавателя. Профессору Лохму было несколько сотен лет, и о возрасте его говорили только радужки, налившиеся фиолетовым пигментом, фиалковым цветом мудрости и знаний. Почему-то именно в тот день его глаза показались мне необычайно яркими, и я даже потеряла на какое-то время концентрацию.

Лохму улыбнулся и предложил сесть.

… Я тоже хотела улыбнуться, но лицо онемело. Не понимая, что происходит, я все же попыталась сделать шаг вперед, но тело налилось невыносимой тяжестью, и я начала валиться в бок. В глазах потемнело.

— Ветрова!

Преподаватель молниеносно обогнул стол и успел подхватить меня. Аккуратно уложил на стол со словами: «Дыши, девочка, дыши глубоко и размеренно». Я дышала, но выходило у меня совсем, совсем не размеренно… Мне было плохо до тошноты, до плясок темных кругов перед глазами. Перепуганный мужчина склонился надо мной; теплые ладони его легли на мои виски. Он прикрыл чудные глаза, сосредотачиваясь.

Я всей душой хотела, чтобы его лирианское тепло меня исцелило, но усталость никуда не уходила, и мне по-прежнему было плохо.

— Что же вы натворили? — наконец, произнес профессор.

Я попыталась встать, но тут же обессиленно обмякла.

— Против спящих могут выстоять только самые выносливые… Вы переутомлены и не в состоянии выдержать перемещение на аэробусе на Тектум. Мы не сможем пока доставить вас домой. Я вынужден сообщить об этом вашему куратору.

— Нет! — запротестовала я слабо, и добавила уже совсем тихо: — Пожалуйста…

— Ветрова, что вам ценнее — учеба в академии или здоровье?

— Академия.

— Милая девочка… — Лохму покачал головой. — Ваше состояние сродни состоянию пленника, побывавшего у рептилоидов. Вам нужна реабилитация.

— Нет… пожалуйста.

— Вы не только сильно утомились, вы перегорели эмоционально. Дальше будет только хуже, Ветрова. Вы уверены, что хотите продолжать учебу?

— Должна…

— Кому должны, дитя? Назовите мне имена людей, которые так нуждаются в том, чтобы вы себя гробили?

Лохму попал по больному нерву. Во мне до сих пор жили противоречия: амбициозная сторона моей личности желала уделать всех этих напыщенных центавриан, доказать, что и земляне — ого-го, другая же требовала бросить все это и вернуться к обычной жизни. И я бы скорее все бросила, но страх… этот страх, что меня действительно отправят на станцию, и я больше не увижу ни прекрасного Горунда, ни братьев, не оставлял в покое. Я была слишком привязана к земле, и открытого космоса боялась, как иные боятся рептилоидов. Плотину прорвало, и я начала плакать, почти не ощущая, как слезы бегут по щекам.

Профессор коснулся ТПТ за ухом:

— Блага, товарищ лейтенант. Подойдите в аудиторию К-2.

Кажется, настал конец учебе в академии. Мне даже удалось принять вертикальное положение на столе; торопливо смахивая слезы, я стала так же торопливо искать правильные слова, но не находила. Мозг, загруженный за последнее время огромным объемом информации, отказывался работать в том же авральном режиме.

Лохму снова коснулся моего лба:

— Ветрова, успокойтесь, прошу вас!

Я столько слез извергла, что болели опухшие глаза, щипало веки, драло горло. Но мне становилось легче, потому что спали разом все ограничители, которые я сама себе наставила, и я дала своим настоящим эмоциям волю.

Солд вошел, как всегда, подтянутый; яркие глаза обжигали льдом. В пелене слез он казался мне ангелом со своими светлыми волосами и статью.

— Давно? — только и спросил он у профессора.

— Минут десять.

Лейтенант подошел ко мне, навис, и заорал:

— Встать!

Обычно приказы Солда я выполняла незамедлительно, но в этот раз меня хватило только на то, чтобы заплакать еще горше.

— Ы-ы-ы, — передразнил лейтенант.

Лохму сложил руки на тщедушной груди:

— Я категорически против того, чтобы Ветрова продолжала учебу. Сгорит, уверяю вас, товарищ лейтенант. Отправим девушку в медсанчасть, подлатаем, и пускай отправляется домой.

— Ветрова, поставь-ка слезы на паузу и дай нам поговорить, — бросил Солд и обратился к Лохму. — Вы девчонке хотите жизнь сломать?

— Простите? — не понял лирианец.

— Прощаю. У Ветровой феерическая для младшей сопротивляемость внушению; если вылетит из академии, попадет на станцию, и вы знаете, в каком качестве. Как думаете, удастся ли ей там не перегореть?

— Многие работают на станциях связи… — Лохму изменился в лице. — Вы имеете в виду «батарейки»?

— Да, профессор. Приглядитесь внимательнее… Что вы видите?

— Не знаю, где вы увидели сопротивляемость, я вижу только большую чувствительность!

Солд цокнул языком:

— Не жалейте девушку, профессор. Она поревет, повоет, и продолжит добиваться цели, и поверьте — добьется. Будь она мужчиной, цены бы ей не было, и это отмечают многие преподаватели.

— Но она не мужчина! Вы видите одно, Солд, а я другое. Она мягка.

— Не мягка, а гибка.

— Вы слишком много надежд возлагаете на это дитя.

— Обоснованно. На наш факультет просто так не попадают.

— Товарищ лейтенант… Солд… поймите, девочке лучше покинуть академию. Вряд ли она захотела поступить по собственному желанию. Если ее запугали и заставили поступать, я лично проконтролирую, чтобы она не попала на станцию связи.

Услышав это, я соскочила со стола, перебарывая сильное желание сесть на пол, а лучше — лечь, чтобы перестали мелькать перед глазами пятна.

Мужчины обернулись на звук, и прекратили спорить.

— Профессор, — сказала я невнятно, — вы действительно поможете?

— Нет, — отрезал Солд. — На меня смотри, Ветрова. Федерация спасла тебя, а Горунд приютил. Ты жива только потому, что кто-то выстоял ради тебя, отдал свои время, силы, жизнь… Или тебе все это неинтересно? Безразлично, что спящие каждый день уничтожают живое, что подбираются все ближе к таким же людям, как и ты? Если каждый способный курсант будет сдаваться, кто тогда останется защищать миры от спящих? И на чем будут строиться эти миры?

Как коварны бывают такие увещевания! Давление, которое я чувствовала с самого первого дня в академии, усилилось. И оно будет усиливаться, и я сама виновата, что согласилась на академию. Куда мне равняться на старших? Куда я полезла?

Шатаясь, я направилась к двери, смиряясь со своим бегством. Шмыгнула носом, чувствуя, как болезненно рвутся наружу слова: «Я хочу домой, на ферму! Хочу, чтобы все за меня решали братья! Хочу, чтобы единственной моей заботой было следить за системами полива и обедом!»

Сделав шаг вперед, я протянула руку, чтобы толкнуть дверь.

— Вы правы, профессор. Пусть девочка живет себе тихонько, забот не зная. Сгодится кому-нибудь как подстилка.

Почему… подстилка? Почему не трусиха, не слабачка, не дура? Потому что влюбилась в него по уши и пыталась обратить его внимание на себя? Потому что не могла не смотреть на него украдкой? Потому что он был моей единственной отдушиной в академии?

— Что вы сказали? — спросила я, оборачиваясь.

— Подстилка.

— А вы фетюк!

— Фетюк? Профессор, вы знаете, что значит «фетюк»?

— Нет, — удивленно ответил Лохму.

— Ветрова, изволь расшифровать.

Даже если я была бы в нормальном состоянии, все равно не смогла бы объяснить значение. Так мама ругалась на пьяницу, который любил валяться на крыльце Клуба домохозяек в нашем секторе.

— Сейчас расшифрую! Вы… вы… — когда дело подошло к ругательствам, я еще раз убедилась, что у Солда нет недостатков. Он умен, справедлив, ироничен, красив … список можно продолжать бесконечно. — Вы никудышный куратор! Вы заставляли меня отрабатывать поступки, которых я не совершала! Вы специально набрали в команду самых разных людей, чтобы столкнуть нас лбами! Да вы даже не слушаете! А все потому, что когда вам говоришь правду, вы только и можете, что скалиться!

— Что-то еще?

— Я вас ненавижу!

…Сердце отбивало бешеный ритм. Дыхание было сердитым и свистящим. Щеки пылали. Горели губы от произнесенных слов. Несколько прядей выбились из хвоста, я начала нервно прибирать растрепавшиеся волосы, поправлять галстук.

Мужчины переглянулись, и лейтенант спросил:

— Вы еще настаиваете на исключении, профессор?

— Нет.

— В таком случае, продолжайте экзамен.

Солд еще раз на меня посмотрел, и вышел из аудитории. Вместе с лейтенантом пропала и моя ярость, вызванная обидным словом. Лохму же какое-то время меня разглядывал, а потом попросил позволения коснуться руками моих висков.

— Сильное переутомление, — подтвердил первоначальный «диагноз» профессор. — Вам требуется покой, крепкий долгий сон и медитации. Сейчас вам легче, потому что вы пережили встряску, но если не отдохнете, как следует, усталость вкупе с раздражением вернутся и ударят по вам гораздо сильнее.

— Я поняла вас, профессор. Благодарю за совет.

— Надеюсь, что вы правильно меня поняли, дитя. Были ли в вашем роду лирианцы?

— У всех людей в роду лирианцы.

— Разумеется. Но я спрашиваю о ваших близких родственниках.

— Отец…

— Так и думал. Центавриане по-своему толкуют эту особенность, они считают, что такие, как вы, совсем не поддаются внушению. На самом деле, ваша психика также подвержена любому пагубному влиянию. Вы как мягкая губка — в вас ударяют, но удар никак на вас не сказывается, и вы мгновенно восстанавливаете форму. Многие лирианцы обладают подобной способностью. У младших рас они проявляются в хаотичном порядке, чтобы нельзя было проследить закономерности и ликвидировать носителей. А как проявляются, передаются от отца к дочери, от матери к сыну.

— Если бы я так быстро восстанавливалась, то не устроила бы всего этого…

— Милое дитя, вы устали. При больших нагрузках любая система дает сбой, не говоря уже о человеческом организме.

Я кивнула, начала осмысливать произошедшее. Они ведь меня спасли сегодня, каждый — по-своему. А я… глупая, глупая, глупая! Как я могла так накричать на Солда? Прежде истерика случалась со мной лишь раз, когда мама умерла. Я держалась первые дни, успокаивала братьев, а потом сорвалась на какой-то чепухе вроде подгоревшей яичницы и разнесла полкухни в рыданиях.

— Профессор… — глухо пробормотала я. — Что теперь будет? Я нарушила Устав…

— Бывает. И даже чаще, чем вы можете себе представить. Эмоции не загнать в рамки, чувства не приструнить, а железной выдержкой обладают только роботы. Но мы ведь не роботы, верно? — Лохму улыбнулся. — Да и лейтенант нарочно вас раззадорил.

— Но это нарушение! Оскорбление высшего по званию карается…

— Солд не только военный, он еще и ваш куратор. Зачем, по вашему мнению, курсантам нужны кураторы? Чтобы в нужный момент поставить сбившиеся набекрень мозги. Стало быть, все, что сегодня произошло — не стоящее внимания недоразумение. А у нас экзамен, кстати. Но я не буду вас мучить, вы итак хорошо себя показали на занятиях. Задам только один вопрос: кто такой «фетюк»?

В тот день я поняла, что слухи, которые ходили среди первокурсников про зверства преподавателей и полное безразличие к судьбе младших — сказки. А лейтенанта я теперь воспринимала не иначе, как своего спасителя. И, конечно, я очень сожалела о том, что ему наговорила, и в день, когда нужно было сдавать ТПТ и планшеты, подловила его в коридоре.

— Блага, товарищ лейтенант!

— Чего тебе, Ветрова?

— Товарищ лейтенант, примите мои извинения по поводу…

— Фетюка? — ухмыльнулся он.

Я залилась краской. Все в Солде кружило мне голову, все очаровывало: и небесного цвета глаза, и мужественность, и… Рой бестолковых бабочек заметался где-то в моем животе, заставляя губы против воли изгибаться в улыбке.

— Вещи сдать.

— Я как раз иду сдавать, товарищ лейтенант.

— Так иди быстрее, Ветрова! Аэробусы не будут стоять на площадках, покуда ты, человекообразное, не выберешь подходящий.

— Товарищ лейтенант, спасибо вам.

Солд куда-то спешил и слушал вполуха (а ругался и вовсе автоматически), но после прочувственного «спасибо», обратил на меня внимание. Разумеется, чуда не произошло, он внезапно не разглядел во мне красивую девушку и не преисполнился самых светлых чувств.

Вместо того отбил по-военному:

— Дом Жизни, три медитации, без халтуры. Еще одна такая истерика, Ветрова — лично вышвырну из академии!

— Так точно, товарищ лейтенант!

— Свободна!

Быстро посмотрев на свой инфо-браслет, мужчина поторопился по коридору.

Сдав, что нужно, я была отправлена к аэро-площадке и тому аэробусу, который отправлялся на Тектум, к знакомому Учебному центру. Курсантов отправляли вразнобой, вне зависимости от курса и специализации, поэтому в аэробусе я увидала только парочку знакомых. Решив, что в том, чтобы вздремнуть во время полета, нет ничего плохого, я закрыла глаза. Поспать, правда, не удалось — курсанты так и жужжали, обсуждая все подряд, и мне оставалось только думать о жарком Тектуме, о ферме, о том, как меня встретят…

Когда аэробус опустился на аэро-площадку близ Учебного центра, мое сердце затрепыхалось, как выброшенная на берег рыбка. Курсанты поторопились к выходу, у которого стояла знакомая инструкторша Демоница с устройством, считывающим информацию с инфо-браслетов. Пока я стояла у небольшой очереди у выхода, поняла, что у многих курсантов увольнение было сокращенным, причем по три дня: оказалось много тех, у кого было одиннадцать дней свободы, восемь, пять… В общем, увольнение длилось четырнадцать дней, но провинившимся, в чье число входила и я, следовало по истечении срока явиться в Учебный центр и отрабатывать штрафные дни там.

Получив значок увольнения на браслет, я вышла из аэробуса. И сразу почувствовала влажность и духоту. Последнее время Толиман я видела только в обрывках облаков, но здесь, на Тектуме, он был ярок, жгуч и не скрывался. Не обращая внимания на то, что меня подталкивают и все торопятся скорее убраться, я встала под лучами и закрыла глаза.

Дома и воздух лечит!