Глава 32. Вероника Фальцева

— Мам, тут такое дело… Я встряла в ситуацию сложную.

Пришла домой я в растрепанных чувствах. Триумф от слов мужчины, что принимал стенгазету, удовольствие от того, как она замечательно смотрелась на стене среди других… Все перекрыло гадкое чувство от подслушанного разговора.

Мама показалась из кухни. Как всегда, серьезная, красивая и очень ухоженная. Мы с ней были словно копиями. Обе высокие и статные. Про таких говорят, что белая кость, мол, порода. Всегда это очень льстило.

И даже домашний стильный костюм ни на секунду не давал усомниться в том, что передо мной начальница высокого ранга. Она вытерла руки о полотенце и спросила:

— Ну, давай рассказывай ситуацию, сейчас что-нибудь придумаем.

Я разделась, сняла жуткий и очень тяжелый бушлат. На него налип мокрый снег, а шапка стала вонять. Они якобы были беличьи, по крайней мере, на них так написано, но почему-то, когда намокали, воняли как кошки.

Недавно был мокрый снегопад, так в лекционном зале такие ароматы стояли, пока все примерно шестьдесят шапок не высохли, что страшно вспомнить. Терпеть не могла эти издержки обучения, но стойко переносила тяготы и лишения службы.

Прошла на кухню и прямо на ходу стянула с себя форму. Полевка, под полевкой теплые колготки шерстяные, носки дорогущие термо, ведь даже в покупных берцах стоять на морозе по полчаса на построении было холодно.

Мама обещала, что после Нового года из-за границы мне лыжное термобелье придет. В нем будет в аудитории не так жарко. Все же не станешь же ты снимать подштанники и колготки каждый раз, когда приходишь в институт? Нам было попросту негде этого делать иногда.

Я взялась за кружку горячего чая, оставшись в трусах и чутка несвежей майке. Завтра концерт и все, долгожданный отпуск. Я уже сказала маме, что засяду с компьютером на пару дней в любимую игру «Симс». Буду рожать человечков и женить персонажей, пока не затошнит. Моему мозгу нужна разгрузка, просто необходима!

— Ну давай уже, чего молчишь.

Тяжело вздохнула. Легче сказать, чем приступить к рассказу. Все же тема весьма щекотливая, и я даже впервые за долгое время реально думала, не утаить ли такое от мамы.

И все же решила не молчать! Поэтому подобрала ноги на стул и, набравшись смелости, начала:

— Помнишь, я тебе про Машу рассказывала Копылову?

Мама с интересом смотрела на меня, она присела на стул рядом и ответила:

— Конечно, помню, ты еще, сердобольная моя, просила меня вмешаться. Мол, девочка хорошая, ее подставили и все такое.

— Да, а ты сказала, что это детский сад и пусть она сама решает свои проблемы, мол, нас это не касается и все такое, я помню.

Прозвучало слишком по-детски. Обиженно. И пусть мама права оказалось, и все разрешилось само собой, Маша выбралась из этой передряги, но все равно у меня осадочек остался. Как правильно заметила мама, я была сердобольной и не видела ни единой причины, почему нельзя было помочь.

Тогда мать просто ответила:

— Вот как сама сможешь помочь, тогда и чудесно. Останавливать не стану, а пока, чужими руками это делать некрасиво.

Даже сейчас от ее слов был легкий озноб. Меня вообще редко кто мог поставить на место. Я такого повода не давала. Но мать всегда находила болевые точки.

— Сегодня я случайно подслушала разговор и теперь знаю точно, кто это сделал.

Мама посмотрела на меня то ли с жалостью, то ли со снисхождением. Меня это начало подбешивать, но поделать с этим я ничего не могла. Проблема была в том, что она частенько не разделяла моих душевных терзаний.

Считала их детскими, а фраза «повзрослеешь – поймешь» вообще возглавляла мой личный список раздражителей. Вот и сейчас:

— Ох, дочка, станешь старше и все эти проблемы покажутся тебе пшиком. Ну узнала и узнала, что с того? Не тебе судить этих ребят, не тебе выносить им приговоры. Да и вообще, не думаю, что ты понимаешь, почему они так поступили.

В общем, разговор закончился ничем, но я не успокоилась. Наутро пришла в институт пораньше и сделала то, чего бы раньше никогда не смогла: пошла искать Василька.

С Волобуевыми все было понятно. Все же старшая сестра слишком агрессивная, чтобы с ними связываться. А парень эдакий тихушник тоже с определенным прошлым. Все знают, как он с другими суворовцами подставил баяниста на вступительных.

— О, явилась. И чего надо от меня?

Он стоял на взлетке с зубной щеткой и полотенцем в руках. Полуголый. Это смутило, потому что лиц мужского пола я в таком неглиже не видела от слова никогда.

— Поговорить. Оденься, и пойдем на спортгород, все равно посторонние на улице сегодня.

На удивление, тот спорить не стал. Через пять минут вышел в бушлате, обмотанный кашне (шарфом то есть) по самое горло. Так было нельзя, но, может, хоть перед праздниками Михалыч не станет лютовать. Десять градусов мороза все же.

— И что хотела, снежная королева?

Я знала, как меня называли ребята. Они никогда не скрывались. В лицо предпочитали бросать странные прозвища типа прокурорской дочки или вот этого. Но разве можно обижаться на то, что тебя королевой зовут? На самом деле в глубине души да.

— Почему ты это сделал?

— Что сделал?

Он смотрел настороженно, напряженно. Знал, что если я сболтну тому же Макару, то ему придется несладко. Весьма. Поэтому я не ответила, ожидая, пока он примет мои правила. Но его следующие слова меня удивили:

— Тебя когда-нибудь травили, Ник?

Никой меня только мама называла, поэтому я слегка опешила. В институте все больше Вера, Фальцева, Вероника. Отрицательно покачала головой.

— А меня травили. В школе. Головой в унитаз окунали, били, вещи из рюкзака расшвыривали. Родителям пришлось отдать меня в суворовское, в другой город, потому что иначе меня попросту могли сжить с этого света. Так было во всех трех школах.

— Но почему?

Признаться, я так растерялась, что даже забыла, зачем звала его. Только слушала его тихий, неожиданно дрожащий голос:

— Да так вышло. Отец на заводе начальником работал и не поменял оборудовавшие вовремя. Ему начальство запретило, а там четверо человек погибло. Город маленький, всем плевать было, никто слушать не стал и всех собак на него повесили. От уголовки отмазали, но осадочек у местных жителей остался. Мы потом через много лет все же переехали, но раньше не могли. Так вот в Суворовском меня научили выживать, приняли и не задавали вопросов. Как умею, так и делаю, Фальцева, не тебе меня судить. И жалеть меня не надо! Просто знай, что за каждым твоим действием будут последствия. Я-то к ним готов. А ты?

И он развернулся и зло, размашистым шагом пошел в сторону плаца. Я же осталась стоять как вкопанная посреди туй. Лишь метров через десять он развернулся и добавил:

— Я думал, это розыгрыш. Не знал, что эта овца задумала. Сознательно я такие вещи не сделал бы.