21. О музыке, и не только о ней

В пятницу вечером оказалось, что вдруг свободно время, привычно зарезервированное под танцы. Но какие же теперь танцы!

Кьяра подумала, и стукнулась в дверь к Франческе — та недавно пришла из офиса.

— Послушай, как ты смотришь на то, чтобы попросить в гостиную еды и вина, и если не напиться, то хотя бы расслабиться? У меня уже сил никаких нет на эту нашу нынешнюю жизнь.

Франческа задумалась. Конечно, для неё идеальный вечер тот, который глядя в монитор, но есть-пить тоже надо.

— Проси, — сказала она без возражений. — Знаешь, мне же вчера прислали платье. И оно оказалось нереально красивое, я даже не ожидала, что такое вообще бывает.

— Я тоже своё забрала, ещё в среду днём, по дороге с учёбы. Когда ещё не было известно, что случилось. Думала, сегодня с утра схожу в салон, который рекомендовала донна Эла, и всё будет круто. А были кошмарные новости, раненые и отпевание! Скажи, ты веришь, что с его преосвященством всё будет хорошо?

— Вроде же успели, так? Значит, дело времени. Должно быть, — Франческа пожала плечами.

Но Кьяра знала, что та разбирается в болезнях ничуть не лучше её самой.

— Знаешь, давай я ещё Джованнину позову. Схожу за ней в мастерскую и приведу домой. И ещё эту девушку, ну, которая приехала, она такая прикольная, как фарфоровая кукла. Её жаль — хотела заработать, а вынуждена сидеть у нас тут в четырёх стенах. Правда, она говорит, что у неё классный отдых после напряжённой работы, — хихикнула Кьяра.

В итоге получился отличный девичник — Джованнина без разговоров пошла домой, а Гвидо, которому назначили сопровождать Аннели во дворце, привёл её и просто попросил позвонить, когда они закончат. Нет, он не будет спать, он пойдёт к Гаэтано в больницу — тому пока нельзя ничего, а он утром очень уж упросил помочь ему одеться и дойти до церкви, где отпевали Алессандро. Потом у него кружилась голова, он падал на стены, ему было плохо, дон Бруно ворчал и велел развлекать больного по мере сил, но — чтобы тот не вставал с постели. Гвидо собирался взять ноутбук с его любимым космическим сериалом, еды и сладостей. И провести вечер и часть ночи там.

Говорили за столом по-английски — все присутствовавшие умели. Аннели свободно говорила ещё и по-французски, Кьяра посмеялась и сказала — что это если с начальством разговаривать, а сейчас и так сойдёт. Девушка-скрипачка, видимо, намолчалась за двое суток, и радостно рассказывала о своих путешествиях — оказывается, она с тех пор, как поступила в консерваторию, летом ездила автостопом по Европе и зарабатывала на жизнь музыкой на улице. До тех пор, пока у неё прошлым летом в Кракове не украли скрипку. Вот тогда настали чёрные времена — не сразу, ибо подвернулась классная компания и немного другой работы, моделью, а вот потом пришлось вернуться домой, к разгневанным родителям. Они не стали покупать ей другую скрипку, ибо не одобряли занятия музыкой в качестве профессии. Тогда Аннели ушла из дома, работала, где придётся, а потом случилось чудо — один из её друзей где-то добыл для неё отличную старинную скрипку! И эта скрипка сейчас с ней, и она чудесно звучит, и очень жаль, что ничего не ясно с их праздником, потому что музыка — это самое лучшее, что вообще бывает в жизни.

— Лучше независимости, вкусной еды, красивых платьев и мужчин? — уточнила, сощурившись, Кьяра.

— Музыка как раз даёт мне независимость, — рассмеялась Аннели. — А также вкусную еду и красивые платья, знаете, какое у меня с собой классное концертное платье? Ну а мужчины — они то есть, то их нет, и поэтому у меня главным образом друзья. Потусить, поиграть дуэтом или ансамблем, поехать куда-нибудь в странное место, которого нет на карте. А остальное — ну его. Сложится — и ладно, нет — не беда.

— И твои родители против твоих занятий музыкой? — спросила Джованнина.

— Они просто считают, что это не работа, это баловство. Музыка, писательство, живопись и прочее художество — это всё ерунда, нужна профессия.

— Тогда я тоже баловством занимаюсь, — Джованнина налила себе вина и забралась в кресло с ногами.

— Она художник, и ещё реставратор, — кивнула на Джованнину Кьяра. — Она разбирается в старинной живописи и может отличить подлинник от подделки. И ещё пишет крутой портрет… вот как его назвать? Ты всё ещё не считаешь его своим парнем? — Кьяра глянула на неё в упор.

— Я уже ничего не знаю. Кстати, портрет готов. Только сейчас всем немного не до него. Понимаешь, вчера и позавчера он приходил и молчал. Представь только — он, и молчит. Обычно он говорит без умолку. И его всё время приходится просить постоять смирно, не вертеться и не ржать. А тут он приходил, садился и молчал. И сидел неподвижно. И я просто не знаю, что делать. Я сидела рядом и тоже молчала.

— Не худший вариант, — заметила Франческа.

— Не знаю. Меня угнетает это молчание.

— Ну тогда обними его и сама скажи что-нибудь, — рассмеялась Аннели. — Вдруг ему полегчает?

Джованнина ничего не ответила. Неужели задумалась о том, что она сама сможет сказать Карло?

— А знаете, — вдруг сказала Франческа, — мне тут написал Октавио. — Сказал, что очень меня теперь понимает и сочувствует.

— Это о чём? — Джованнина смотрела на них сквозь бокал с вином.

— Так у него же два ребра треснули. И он написал, что это ему сильно мешает жить, ещё хуже, чем было со сломанной ногой осенью.

— Вот не повезло! — Аннели была готова слушать и сочувствовать.

— Он спросил, как я вообще справлялась. А я на самом деле нормально справлялась. Когда я оказалась здесь в больнице и мне сняли всю боль, стало очень прилично. Можно было лежать целый день в одиночестве, никого не видеть, ни с кем не разговаривать, спать и бродить в интернете. Ну да, неудобно шевелиться, но можно ведь и не шевелиться.

— Это тебе можно, — рассмеялась Кьяра, — а он так не умеет. И если что — он влюблён в тебя без памяти. То есть не просто переспать хочет. Спать с тобой, конечно, он тоже хочет, куда без этого, но не только. Ты ему безумно интересна сама по себе. И так-то он уже делал для тебя кое-какие реальные вещи. И это я ещё про цветы бесконечные ничего не говорю!

— Да? — Франческа глянула сумрачно и замолчала. — Цветы? — потом подумала и продолжила. — Ты не заходила к нему? Он же в больнице тоже?

— В больнице, но мне как-то было некогда, — на самом деле Кьяре всё ещё не хотелось его видеть.

После той истории с перепиской монсеньора и донны Элы ей вообще было противно вспоминать об Октавио. И когда она услышала о травме, то подумала, что это наказание, не иначе. Чтобы думал, что делает. Нет, он, безусловно, крут, и в сложных ситуациях молодец, и если не загордится совсем, то будет ничуть не хуже монсеньора — лет так через двадцать. Но чтобы стать не хуже монсеньора, ему нужно пройти через реальные опасности, вот он их себе и ищет. Может и впрямь утром зайти к нему?

— Франческа, а ты тоже здесь работаешь? Ты художник? — спросила Аннели.

— Нет, я сотрудник аналитического отдела. Я не умею рисовать, и петь тоже не умею, и музыкой не занималась даже в детстве.

— Зато она работает у строгого начальника, и её пока не выгнали, — подмигнула Кьяра.

— А ты — самый главный человек в обеспечении здешних жителей всем необходимым, так? — продолжала расспросы Аннели.

Кьяра рассмеялась. Никто её так не смешил уже очень давно.

— Что ты! — замахала она руками. — Это донна Анна такой человек, мы тебя вместе тогда вечером селили в комнату. А я полы здесь мою — в некоторых местах. Ещё цветы поливаю и рыбок кормлю. И учусь, пока на подготовке, но я хочу стать дизайнером, а вообще дизайнером одежды. Чтобы придумывать и шить крутые платья для таких, как донна Эла.

— Здорово! Хорошая цель, — согласилась Аннели. — А полы мне тоже случалось мыть, ничего страшного. Должен же кто-то это делать, правда? Слушайте, а давайте, я вам поиграю? Только нужно за инструментом сходить.

— Да чего там, сейчас найдём кого-нибудь и сгоняем к тебе, — Кьяра потянулась за телефоном. — Привет, это кто? Франко? Слушай, в районе наших комнат есть кто-нибудь дежурный? Эмилио? Скажи ему, будь добр, чтобы заглянул, есть дело.

Эмилио появился через пару минут. Ему дали ключи от комнаты и велели нести футляр со скрипкой — только осторожно, ради всего святого, это очень ценная старинная скрипка, ей больше ста лет, понимаешь?

Он вроде понимал, принёс и попросился остаться и послушать — ведь она же будет играть, правда? Вот на этой самой скрипке? Никогда не слышал настоящую скрипку так близко.

Аннели неспешно, с удовольствием открыла футляр, достала скрипку и смычок, и принялась подкручивать колки, и винты там, где крепились струны. И несколько раз прошлась смычком, извлекая аккорды.

А потом поднялась с дивана, встала у распахнутого окна, подняла инструмент… и дальше Кьяре показалось, что сам ночной воздух вокруг зазвучал. Тяжёлая портьера на окне, звезда за окном, вода в фонтане и случайное ночное облако — всё это пело, и рассказывало, и манило за собой куда-то далеко, в невообразимые дали. Туда, где дороги сами ложатся под ноги, где трава под ногами необыкновенно мягкая и зелёная, вода журчит, как песня, а камни старых замков на закате обещают сказку.

И это обещание сказки было таким реальным, что все они поверили — и у них тоже всё наладится. Рано или поздно.

В субботу занятий не было. Кьяра встала и подумала — правда что ли, сходить к Октавио и узнать, как он там? В обед она обещала съездить в больницу, где лежали его высокопреосвященство и бедный Адриано, и привезти кое-какие вещи Катарине, которая там за ним присматривала, но до того ещё оставалось время.

Октавио был в физиокабинете — лежал с электродами.

— Ой, привет. А мне даже встать нельзя, — грустно сказал он.

— Лежи, набегаешься ещё, — проворчала Кьяра. — Ты вообще как?

— Да нормально. Только глубоко дышать больно. Но голова уже не кружится, а в первый вечер вообще тяжко было. Донна Доменика сказала, что у меня сотрясение. Какое там сотрясение может быть, вот скажи, мне же кирпич на голову не падал! Это Гаэтано куски стекла на голову просыпались, а мне-то нет!

— Ты сам, наверное, падал.

— Не без этого, — согласился Октавио.

— Ну вот. И то ладно, что живой, и достаточно легко отделался.

— Ну да, Адриано не повезло, Гаэтано не повезло, а больше всех не повезло Алессандро. Мне-то как раз повезло.

— И сейчас есть время лежать, выдыхать и думать о жизни.

— А чего о ней думать-то, хрень одна.

— Ну приплыли. Чего это хрень одна? Сам говоришь, что повезло, не гневи бога!

— Даже если ты крутой, везде успеть и всё сделать невозможно. Кто-то другой проколется или нагадит — и всё полетит в задницу.

— Но это же не повод не делать ничего, правда?

— А чёрт его знает. Конечно, когда разрешат, я пойду и буду делать всё, что нужно. Но уже без прежнего удовольствия.

— Послушай, но тогда работа твоего дяди вообще не имеет никакого смысла! Всё, что он приготовит, тут же сожрут, и даже не все поблагодарят. И не каждый вообще поймёт, что такого он съел, брюхо набьют, да и всё. Я уже не говорю про мою работу — она вообще сама по себе бессмысленна.

— Да ладно! С работой дяди я тупо не справлюсь, она очень крутая и сложная. Да и с твоей работой — тоже, если по-честному. И без такой работы — никуда.

— Хорошо, что ты это понимаешь. Так вот, я тебе сообщаю проверенную информацию: мир тот же самый, и начальство твоё тоже никуда не делось.

— Да, монсеньор каждое утро заходит и спрашивает, как я тут. Это круто. Мне тащат любую еду, какую я захочу. А вчера мы сидели у Гаэтано и смотрели крутой сериал про космическую станцию. Но мне всё равно не по себе.

— А ты говорил об этом с монсеньором?

— Знаешь, так получилось, что я много о чём с ним говорил. Но об этом — не смог. Слов не подобрал.

— А о чём смог?

— Помнишь, наверное, из-за чего ты на меня разозлилась. Я думал, уже и вообще разговаривать не станешь никогда.

— Я так и собиралась. Если бы не вся эта история — и не подумала бы к тебе идти.

— Знаешь, я сначала пошёл к отцу Варфоломею. Решил, что хуже него мне никто по башке не даст. И пусть уж сразу.

— И как? Сильно дал? — рассмеялась Кьяра, она очень живо представила сцену.

— Прилично, — кивнул Октавио. — Но в итоге он сказал, как ты — чтоб я поговорил с монсеньором.

— И ты поговорил? — Кьяра искренне восхитилась.

— Да. Я признался ему, что сделал, ну и объяснил, что хотел и почему это мне не помогло. И спросил, что мне делать, как он думает. Я думал, он разозлится или будет смеяться. Но он не сделал ни того, ни другого. Он спросил, правда ли мне так нужна девушка, что я готов то совершать подвиги, то делать всякие глупости. Я сказал, что — правда. Тогда он опять спросил — а много ли я знаю о ней? Может быть, я рассмотрю её получше, и она мне вообще окажется неинтересна? Что она любит? Во что играет? С кем и о чём общается? Смотрит ли кино, и какое? Слушает ли музыку? Что делает в интернете? На что вообще обращает внимание — на звук, на текст, на цвет, на движение, чем можно её привлечь? Пришлось признаться, что знаю я как раз очень мало. А что у неё в душе — не знаю вовсе. Просто мне нравится, какая она, какой у неё голос, и как она движется, и танцевать с ней — тоже нравится. И я очень хочу, чтобы она улыбалась. Хорошо бы улыбалась мне, конечно, но и просто так тоже сойдёт. Он сказал — это уже полдела, а дальше — приступай к осаде. И что с этой девушкой мне понадобится море терпения, и если у меня его нет, то ничего не получится, потому что торопиться с ней ни в коем случае нельзя. Ну и ещё кое-что.

— Если он даже про терпение понимает, то он ещё круче, чем я про него думала. Там и правда так — она ж реально от каждого прикосновения дрожит, как овечий хвостик, и это уже рефлекс. Наверное, монсеньор по танцам это понял.

— В общем, он меня обнадёжил.

— Знаешь, если ты такие вещи смог обсудить, то вопрос удовольствия от работы тем более обсуди. Уж наверное у монсеньора есть ответ на такой вопрос.

— Так, что тут у нас? Октавио, ты опять вертелся и сбил все электроды? — это медсестра Виктория пришла отключать больного от аппарата.

— Нет, он лежал смирно, — улыбнулась Кьяра. — Ладно, я пошла. Прислать тебе что-нибудь?

— У меня всё есть, не поверишь.

— Человек, у которого есть всё, должен быть счастлив. Займись! — она помахала ему рукой и отправилась дальше.

Дома оказалось пусто — Франческа успела куда-то уйти, а Джованнина исчезла ещё вчера, когда закончились посиделки, и пока не вернулась. Значит, можно включить музыку погромче и сесть делать задание, которое нужно к понедельнику, а ближе к обеду ехать в больницу матушки донны Доменики, которая тоже донна Доменика.

Октавио добрался до своей палаты — осторожно, медленно, не отходя далеко от стены. Донна Доменика накануне что-то делала с его головой, держала руками, перебирала по лбу и вискам холодными подушечками пальцев и говорила, что должно стать легче. Стало, но пока ещё не совсем. Неужели он теперь до конца жизни будет бочком сползать с кровати, как старый дед? Стоило неосторожно подняться — и всё снова! Он открыл дверь в палату… и обомлел.

На стуле возле кровати сидела Франческа.

— Привет, — выдохнул он. — Ты… как здесь оказалась?

— Привет, — она всегда была серьёзной. — Я подумала, что нужно тебя навестить.

— Но ты, наверное, занята?

— Нет. Да и ты, помнится, не жалел времени, когда решал мои проблемы. Кстати, ты до постели сам дойдёшь или помочь?

— Конечно, дойду, — вот ещё, это он должен ей помогать!

Дошёл и сел. Не лежать же!

— Ты бы лёг, что ли. Мне доктор говорил, что чем больше повреждённые места находятся в покое, тем быстрее придут в норму. Я придумала себе неплохой вариант — полусидя, с подушками под спиной и ещё одну на колени, под ноутбук. А ты куда кладёшь ноутбук?

— Да у меня его нет, — пожал он плечами. — Если играть — то я хожу к кому-нибудь или у нас есть специальная комната с компами, чтобы тусить и играть, ты там была, наверное.

— У вас — это в службе безопасности?

— Ну да.

— Нет, я была только в техподдержке.

— А здесь я просто с телефоном. Но «под крылом» сейчас не пишут ничего особенно весёлого. Да и вообще в новостях — тоже.

— Если хочешь, я могу принести мой ноут, и мы посмотрим что-нибудь — кино или аниме.

— А ты можешь? — недоверчиво спросил он.

— Да, я же сказала, что свободна.

— Знаешь, я буду этому очень рад. И если ты ещё не обедала, то я попрошу, чтобы нам принесли обед. Ты что любишь есть?

— Ой, да я вообще не очень замечаю, что ем, — смутилась она.

— Но есть какие-то вещи, которых ты совсем терпеть не можешь?

— Думаю, нет, — покачала она головой.

— А ты знаешь, что здешний главный повар — мой родной дядя? И если я попрошу, мне принесут каких угодно деликатесов? — подмигнул он.

— Нет, не знала. А что лучше — дядя-повар или дядя-монах?

— Повар, конечно. Брат Франциск в качестве родни — это должно быть непросто, как по минному полю, он же такой правильный.

Она чуть улыбнулась — одними губами.

— Точно, так и есть. Так я пошла за компом?

— Жду. И звоню на кухню, — улыбнулся он в ответ.

Асгерд не сразу поняла, где именно она проснулась. Потом вспомнила. Да-да, ей уже случалось просыпаться в этом месте в сходных обстоятельствах. Правда, в тот раз выпили больше. Зато сегодня она чувствовала себя, по выражению отца Варфоломея, не тварью похмельной, но человеком. И очень надеялась, что спящий рядом мужчина тоже будет чувствовать себя человеком. Когда проснётся.

Вчера она не поняла, в какой момент в ней оформилось решение пойти поискать Карло. А вдруг ему будет от неё какая-нибудь польза? Когда невероятная девушка со скрипкой завершила свой импровизированный концерт, Асгерд уже решилась. Тихонько выскользнула из их апартаментов и направилась в «сигму».

В «сигме» было темно и пусто. Это почти подкосило её решимость, но она села, подумала, а потом позвонила отцу Варфоломею. Извинилась за поздний звонок и спросила — не знает ли тот, где можно найти Карло?

Он знал. Или предполагал — у себя, в обществе объёмной бутылки с каким-то мерзким пойлом, которое добрые люди ни за что пить не станут. Асгерд не стала слушать многословные комментарии по этому поводу, коротко поблагодарила и отключилась.

В нужном коридоре стояла молодёжь из службы безопасности, что-то обсуждали. Эмилио, Рафаэле, а третьего она даже и не знала, как зовут. Они её вежливо приветствовали, а когда она подошла к двери, то Рафаэле сообщил:

— А дон Карло уже в хлам, наверное. Он больше часа назад туда ушёл, и бутылка при нём была хорошая!

— Значит, и я тоже буду в хлам, — пробормотала Асгерд и открыла дверь.

Он сидел в гостиной, в шортах, майке и босиком, перед ним на столике стояла та самая бутылка и бокал. И больше ничего. И телевизор выключен. И кстати, бутылка была едва начата.

— Привет, ты откуда взялась? Что-то случилось? — он даже поднялся.

— Привет. Ничего не случилось. Нового, я имею в виду. У тебя есть второй бокал?

— Ты хочешь попробовать этой гадости?

— Да. Ты же её пробуешь, мне тоже интересно.

— Это наш Артуро гонит из какой-то дряни. Не удивлюсь, если из машинного масла, шестерёнок и ветхих тряпок.

— Отличная реклама. Так где бокал?

— На полке коробка, посмотри там. Ещё один должен быть точно.

В коробке, рассчитанной на шесть бокалов, сиротливо стоял один. Асгерд взяла его и протянула Карло.

— Только это, я уже начал.

— Так и я не с работы — мы славно посидели у нас девочками. Кьяра нашла где-то невероятную девушку, она играет на скрипке.

— Это не Кьяра нашла, это Гаэтано нашёл. Только она ему пока со всех смыслах без надобности. А потом ты решила с кем-нибудь продолжить? Знаешь, со мной сегодня не лучший вариант, — он подумал, а потом всё же плеснул понемногу — и ей, и себе.

— С тобой всегда нормальный вариант, я помню рождественский вечер, — Асгерд понюхала — пахло крепким алкоголем, зажмурилась и выпила. И смогла только выдохнуть. — Воды нет?

— Найдём, — он вправду куда-то отошёл и принёс воды — в том же самом бокале. — Я предупреждал, отрава та ещё.

— Нормально, мне как раз. И знаешь, надо тебе кое-что сказать.

— Что сказать? До завтра не ждёт? — вскинулся он.

— Завтра я уже могу передумать. Поэтому сегодня. Ты в курсе, что картина окончена. И знаешь, я буду очень скучать по нашим вечерам. За эти месяцы мне показалось, что я лишилась чего-то своего, но взамен взяла у тебя. Может быть, ты видел — когда на палитре два цвета смешивают, и получают третий, четвёртый, двадцать пятый. Я не смогу отдать то, что взяла, оно как-то хорошо там смешалось. Но может быть, тебе нужно что-то ещё, и у меня это есть?

Он снова смотрел на неё, как будто впервые увидел.

— Ледяная Валькирия заговорила. Завтра будет буря?

— Почему? — не поняла она.

— Не бывает чудес просто так. И если сегодня что-то с неба упало, завтра в другом месте утечёт.

— Не говори так, утекло на этой неделе достаточно. Хватит уже.

— То есть, чудо пришло на пустое место? Которое было специально подготовлено? Не важно, в общем. Но знаешь, я болван, и мыслей читать не умею. Поэтому скажи — ты хочешь напиться со мной или поболтать со мной? Если что, с хохмами нынче туго. На Себастьяно и господина Дзани ещё вчера все израсходовал, теперь пуст, как вот этот бокал.

— В бокале что-то осталось на донышке. А я хочу просто с тобой. Что именно — реши сам.

— Знаешь, я всегда решал и не сомневался, за себя и за всех, кто мне нравился. Примерно как Гаэтано. Но потом мне однажды очень крепко приложили по голове. И теперь я осторожен. И предпочитаю всё выяснить, а потом уже идти на штурм.

— Иди. Сегодня можно. Я очень долго не хотела никак, а сегодня хочу.

— Мне не мерещится, нет? Я вроде ещё не настолько пьян?

— По мне так ты вообще не пьян. Чёрт возьми, я даже могу подписаться ещё на одну картину!

— Про картину подумаем. Ты рисуешь сама себя? Я бы приобрёл за огромные деньги и повесил в спальне. Чёрт возьми, я даже артурову отраву больше не хочу. Я хочу обнять тебя, а дальше будь как будет, — он отвёл с её лица упавшую прядь. — Летней ночью в хижину отставного солдата постучалась ледяная красавица и попросила приютить её, пока она не растаяла под палящими лучами утреннего солнца. И солдат отдал ей всё, что у него было, а была у него бутылка самогона, постель в углу да горячее сердце. Скажи, ты не боишься горячего сердца?

— Настолько горячего я и не видела, наверное. Покажи?

…Асгерд выбралась из-под простыни, плеснула водой в лицо, потом подумала и забралась под душ. И прямо из душа позвонила вниз и попросила кофе и чего-нибудь к кофе. Да, в апартаменты дона Карло. Да, на двоих.

Кофе привезли, она взяла чашку и пришла с ней в спальню. Осторожно поднесла к его носу. Нос зашевелился.

— Какой клёвый сон про кофе, — пробормотал он. — Полная иллюзия.

Потом ещё раз вдохнул запах и открыл глаза. Яркие блики на строгом портрете.

— Привет, — улыбнулась она. — Хочешь кофе?

— Она ещё спрашивает! Конечно, хочу. И кофе, и всё, что ещё там есть. И чтобы ты села рядом и тоже с кофе. И мультики включить. Ты как догадалась вообще?

— Даже и не думала гадать. Решила сразу пробовать.

— Значит, так: ставь чашку, и сначала доброе утро и вот это всё, — он дождался, пока чашка оказалась на столике, и обнял её, и поцеловал, и потом она его тоже поцеловала, и так без счёта.

А потом очень кстати были и кофе, и булочки с маслом, и пирожные. И мультики включили.