Вместе с Доменикой пришёл и Бруно. Внимательно смотрел, как она убирает с лица следы вонючей грязи. Потом ещё протёрла чем-то, запах исчез. Можно нормально дышать.

— Смотри, заживление идёт неплохо, несмотря на то, что порезы глубокие и их много, — кивнула она Бруно. — Я думаю, сегодня ещё прокапать, а завтра сделать перерыв. Если не станет хуже — то и хватит уже. Сейчас посмотрим шею.

На шее была повреждённая артерия. Которую зафиксировали при помощи слова господня, магии и какой-то матери, не иначе. Что-то прекрасная Доменика себе под нос определённо шептала, когда там возилась. Правда, до неё вскоре дошло, что он всё слышит, она глянула на него странно, потом взялась обеими руками за его виски и больше он не помнил из того дня ничего.

Так вот, артерия. Она была заклеена чем-то хитрым, не пластырем, её открывала только сама Доменика и что-то там делала. Открывала как-то сверхосторожно, больно не было. Вот и сейчас — отклеила повязку, они с Бруно посмотрели, потом близко посмотрели, потом она подышала на кончики пальцев, позволив заценить свой хитрый маникюр с синими камушками, и приложила два пальца к тому месту.

— Почти. Уже почти. Ещё пара дней — и можно без повязки. Согласен? — острый взгляд на Бруно, улыбка.

— Согласен. Я бы его лечил до сегодняшнего состояния намного дольше и не так ювелирно, если такое сравнение здесь уместно, — кивнул Бруно.

— Ты же знаешь матушку, — пожала плечами Доменика. — А ведь ещё есть бабушка, и была ещё одна бабушка, Доната, дальняя кузина. Она по крови ближе Эле, чем мне, прабабушка нашей маленькой Анны. Тоже научила меня кое-чему полезному.

— Но вонючую мазь ты сама придумала, — сощурился Гаэтано.

— Да, и как стекло из тебя вытащить — тоже сама придумала. А не придумала бы — ну, всё было бы чуть дольше и болезненнее. А так — нормально. Да ещё и молодой и в целом здоровый организм, который прилагается ко всему этому безобразию. Кстати, голова сегодня кружится?

— Почти нет, — быстро ответил Гаэтано.

— Это значит «кружится, но я игнорирую», так? В общем, сегодня ещё лежать. Завтра посмотрим.

— Тогда хоть бы коньяк разрешила, что ли, с такой тоски!

— Алкоголь исключён. Пока тебе достаточно сока, — ответила Доменика. — А также мясо, яблоки, гранаты. Можно спросить Полину, нет ли у неё красной икры.

— Кто это — Полина? — во дворце не было ни одной Полины.

— Это тётушка Элы. Дядя Валентино, её муж, привозит время от времени. Я узнаю, если есть — попрошу, чтобы тебе прислали. А пока отдыхай. Когда ещё будет время столько спать?

— Да не могу я уже спать, понимаешь? — он вообще-то лукавил, спать получалось.

И днём, и ночью. Но ведь там, снаружи, идёт жизнь!

— Тогда читай книги. Бумажные, чтобы голову не нагружать дополнительно. Я слышала, у его высокопреосвященства недурная библиотека. Думаю, ты сможешь найти там что-то на понятных тебе языках.

Гаэтано скривился, Доменика рассмеялась, и они с Бруно ушли.

После манипуляций Доменики медсестра Виктория привезла систему. Опять лежать, да что же это такое!

Листья фикуса и декоративные полоски на стенах были уже пересчитаны вдоль и поперёк. Можно ещё было придумывать страшные кары для тех, по чьей милости Гаэтано здесь оказался, но он понимал — пока его не выпустят из этих четырёх стен, никто ему не позволит заниматься какими бы то ни было операциями — ни простыми, ни опасными.

Монсеньор, спасибо ему за доброту, заходил каждое утро и рассказывал новости. Но от того, что кто-то другой поймал стрелявших сволочей и раскрыл предателей, лично Гаэтано легче не становилось.

Ещё можно было бы позвать какую-нибудь девушку, всё веселее, но увы, подходящей девушки на горизонте не было.

Пока он лежал с примочкой, к нему случайно заглянула Франческа. Она явно не с ним хотела встретиться, увидела его, поняла, что это он, извинилась, что побеспокоила, и даже выразила сочувствие его состоянию. Была немногословна, новостей никаких не знала, но была готова некоторое время его слушать. Впрочем, много болтать и улыбаться не получалось — не позволяли порезы вокруг рта. Ему не запретили разговаривать, но строго сказали: не злоупотреблять. Иначе заживать будет ещё дольше и ещё нуднее.

И когда он понял, что абстрактно болтать уже не может, а жаловаться Франческе на своё состояние — ещё чего, она как раз поднялась и сказала, что ей ещё нужно навестить не только его.

Тогда он окончательно убедился, что Франческа как девушка его больше не интересует.

И вдруг почему-то его язык всё равно что сам сказал:

— Франческа, кажется, я вёл себя с тобой по-идиотски. Прости меня, пожалуйста?

Она очень удивилась, даже притормозила у дверей. Помолчала немного, потом сказала — да проехали уже, всё нормально — и ушла.

Ещё заглядывала Кьяра. Вчера. Она как раз болтала без умолку — сама, рассказывала о происходящем во дворце и знала о состоянии его высокопреосвященства — ей об этом сообщал за завтраком дон Лодовико, а тот был в курсе и от монсеньора, и от отца Варфоломея, и сам в той клинике тоже побывал. Кьяра — сокровище, но Гаэтано так и не проник в тайну их совместных с доном Лодовико завтраков. Более ни за чем общим они замечены не были.

А ещё приходила Клаудия — позавчера поздним вечером. Это была сотрудница донны Софии, постарше его лет на пять, в теле, что называется — с грудью фантастического размера, но и всего остального у неё тоже хватало. Она в свои тридцать четыре уже бросила двух мужей и хищно присматривала третьего, и с этой целью пробовала всё, что движется. Гаэтано с ней встречался — изредка, потому что было это забавно, но приедалось. Она была не в обиде, и её вполне устраивал такой формат встреч — время от времени. Она и вчера была не против, села на кровать, принялась гладить ему то ладонь, то пятки. Но его остановил один неловкий момент — голова кружилась, стоило её приподнять, и он понимал, что объективно не в форме. Ему смотреть на неё и то было тяжело, не говоря уже о чём-то большем. Поэтому пришлось поулыбаться и отговориться строгим запретом сурового врача. Может быть, но не сейчас. Позже.

Девушки, которые не приходили сами, отпадали в полуфинале. Это если бы он был романтичный красавец с дырой в боку или хотя бы с треснутыми рёбрами, то можно было бы кого-то к себе звать. Хоть бы и на ночь, говорят же, что когда монсеньор был с переломанной рукой, то донна Элоиза ночевала с ним в палате! Но то, что Гаэтано видел утром в зеркале над умывальником, вряд ли понравится хоть какой девушке. Да и что скажет об этом его голова, которую, прямо скажем, сложно оторвать от подушки?

Да, ещё заходил отец Варфоломей. Пару раз просто проведать, а в четверг вечером — с корзиной еды. Они славно посидели и поговорили за жизнь и о философии — о том, почему люди поступают подло и стоит ли им за это мстить. И если стоит, то как именно. Но отец Варфоломей не девушка и вообще человек занятой.

Гаэтано и не заметил, как за размышлениями в вену прокапал весь флакон лекарства. Он вызвал кого-нибудь с поста, но, на удивление, пришла Доменика.

Оглядела его, незаметным движением вытащила иглу, прижала пальцем дыру в руке, и о чудо! — дыра затянулась на глазах. Как бывает, оказывается. Пригрозила, что усыпит его насильственно, если он будет пытаться встать. И ушла.

Тогда Гаэтано взялся за телефон и вызвонил Гвидо с обедом. Нет, ему бы и так принесли, но Гвидо, во-первых, что-нибудь расскажет, а во-вторых, свой, и перед ним можно не притворяться.

— Я знаю девушку, которая захочет поговорить с тобой с любым, — выдал Гвидо.

— Да ну? Пока не увижу, не поверю.

— Тогда после обеда поспишь, а потом я её приведу, — загадочно сказал друг.

Гвидо держал за руку девушку, а девушка держала в руках странный короб. И заговорил он почему-то по-английски.

— Вот, это Гаэтано Манфреди. Он вышел едва живым из непростой операции, и ему пока нельзя ходить и много говорить. Но он поговорит с тобой с удовольствием — сколько сможет. Гаэтано, это Аннели, она играет на скрипке. Ты, наверное, уже и забыл про её существование. А она приехала вечером в среду, представляешь? Всем было, мягко говоря, не до неё, а она ещё и говорит только по-английски.

— Не только, ещё по-французски, — девушка очаровательно улыбнулась.

Девушка была невероятно, нечеловечески хороша. Невысокая, стройная и гибкая, кожа как фарфоровая и словно светится, задорная чёлка и водопад золотых локонов на всю спину, и глаза — два изумруда в пол-лица. Джинсы, футболка, вышитая цветами джинсовая жилетка. Что-что? Эта девушка играет на скрипке? Нет, музыканты все другие, они строго одеты и смотрят на тебя, как на лопоухого щенка, когда ты не можешь отличить по звучанию один инструмент от другого и двух великих классиков — между собой. А на чёрта эти великие классики, в жизни-то?

Гаэтано никогда не задумывался, откуда берутся музыканты в оркестрах. Из личинок выводятся, уже готовые, не иначе. А эта девушка… по виду — чудесная девушка. Она и без инструмента хороша.

— Привет, — сказал он по-французски и кивнул девушке. — Вот стул, он для тебя. А Гвидо принесёт себе ещё, снаружи есть. Скажи, тебя хорошо устроили?

— Да, спасибо, всё отлично. Когда мне сказали, что праздник отменили по форс-мажору, я как раз первым делом подумала — куда деваться. Ночь на дворе, я в Риме впервые, а похоже, что нужно идти искать какое-то жильё. Я умею искать жильё в незнакомом городе, но я была очень рада, когда оказалось, что не нужно! — рассмеялась она.

— Знаешь, если бы он был на ногах, то такого безобразия не случилось бы, — подмигнул Гвидо. — Он лично бы встретил тебя во Фьюмичино, или где там ещё.

— Я приехала на автобусе куда-то в окрестности вокзала Термини, и едва выбралась из тех закоулков, — со смехом сообщила девушка. А потом наняла такси на предпоследние деньги, я ж понятия не имела, где это всё находится!

И дальше беседа текла весело и задорно, со смехом и картинками в лицах. Аннели рассказывала про то, как играет в оркестре, как у неё украли скрипку и как ей подарили другую, как путешествует по миру. За окном смеркалось, пришла и ушла Доменика, а они всё разговаривали. Гвидо тоже подхватил общее настроение и рассказывал истории из жизни службы безопасности — о забавных косяках или героических деяниях. Девушка слушала, затаив дыхание, а Гаэтано важно кивал.

А потом они переглянулись с Гвидо, и она достала из короба скрипку. Гаэтано никогда не видел близко настоящей скрипки. Надо же — всего четыре струны, действительно нет ладов, гриф тонкий, переломить можно, если неаккуратно взять. И звук извлекать смычком, а не пальцами. Вообще непонятно, как это можно сделать.

Но оказалось — легко! Аннели встала, улыбнулась ему и начала играть. Всё подряд — какую-то бодрую классику, и рок-хиты в обработке, и какие-то известные песни… Просто одна мелодия сменялась другой, а чистейший и нежнейший звук заполнял собой всё пространство.

Гаэтано не знал, сколько она играла. Просто в какой-то момент опустила смычок и выдохнула. И оказалось, что вообще темно, и она вдобавок ко всему играла наощупь!

Кто-то включил свет, и вокруг захлопали. Оказывается, в палату набилось прилично народу, а он и не заметил. Пришёл и опирался на стену Октавио, а рядом с ним стояла Франческа. В углу переглядывались Доменика и Бруно, и рука Бруно лежала у Доменики на талии. В дверь заглядывали Виктория, Мария Магро и Кристиано — местные сотрудники. И сейчас все они с восторгом смотрели на Аннели.

— Скажи, ты возьмёшь меня играть на вашем празднике, если слухи верны, и он состоится? — спросила Аннели.

— Она ещё спрашивает! Конечно, возьму. Но до праздника я бы хотел послушать тебя ещё. Я, оказывается, фанат скрипичной музыки, кто бы мог подумать!