Глава 14

— Тихо, Хан. Я в порядке.

Пёс, встав на задние лапы, пытался протолкнуть морду в тайник. Было слышно его сдержанное дыхание, будто и он очень продуманно пытался дышать через раз, чтобы скрыть волнение от нашей находки.

— Там темно и ты ничего не увидишь, не вместишься в неё это точно, я говорила тебе давеча, не ешь столько. Подожди, я дверь в библиотеке замкну на засов.

Полка красного дерева глубокая, разделённая до самого потолка на секции и будто встроенная между колоннами обосновалась у самой дальней стены этого большого помещения. Скрытая мраком, она казалась совсем ненужной для моего дела.

Напротив, висела на окне большая плотная портьера. Я хотела, чтобы полотна картин медленно подсыхали именно на этом участке помещения библиотеки, в темноте и на них не попадал бы холодный зимний воздух от окна.

На этой же полке планировала уместить вещи, которые могли понадобиться в самых редких случаях.

Взяв лампадку в руку, я поднесла колышущееся пламя к отверстию в стене.

— Хан, это просто тайник, смотри, в стене было изъято несколько кирпичей. Опасности нет. Зато есть конверт.

Действительно, в моей руке обозначился конверт, вернее, плотный бумажный пакет, заклеенный наспех, не опечатанный сургучом вовсе. Хотелось вскрыть его.

«— дождусь кузину, у неё сейчас приём, очередной пациент с флюсом».

Положив конверт обратно, убедившись, что тайник пуст, желая уже установить деревянную панель на своё место, услышала голоса.

«— святые угодники, да там же кабинет княгини Соколинской».

— Нет сомнений более, Ольга действительно дочь моей Вареньки, шрам на ноге видела и родинка на груди, на своём месте. Повитуха недавно приходила с осмотром. С детства она у неё. А ещё кулон был у старой графини, свекрови моей дочери, приметный. А теперь Ольга его носит как реликвию: «моё по праву» говорит. Оставьте следствие Иван Григорьевич, а что исправник доложил?

Незнакомый голос и смысл сказанного заставили застыть в ещё большем удивлении. Рука легла на голову зарычавшего было Хана.

— Сосед ваш, что в Подмосковье живёт, советник Ахшарумов Сергей Дмитриевич, он приехал в Муром за своим крепостным. Удивительно, но сам изволил явиться. Говорит, что беглый понесёт соответствующее наказание за попытку вашего ограбления. А явился сам оттого, что барин, он к вам с визитом собирался было. Хотел так сказать, загладить вину за случившееся. Но…

— Что?

Голос женщины напрягся.

— Будьте с ним осторожны, ваше сиятельство. Сдаётся мне, врёт барин, не было речи о наказании для его крепостного.

— Отчего вам так показалось, что не было? О чём же тогда шла речь?

— Казака того мёртвым выловили вчера в реке. Вот и всё наказание. Многое знал видать он, о делах своего барина и, возможно, действовал по его поручению, ища документы.

— Опять вы за старое. Всю мебель вывезли, книги и лари кухонные. Исчезли те документы, в глаза их не видала, только Николай знал где они. Да и что в них может быть? Дело давно уже закрыто, столько лет прошло. Возможно, он увёз их с собой на Кавказ, а возможно и уничтожил вовсе.

— Говорил я вам ещё два года тому назад, что заручиться поддержкой местного купечества вам надобно, потому как дело князя Николая видно не имеет срока давности и враги, они в спину вам дышат. А внучки ваши, они вовсе беззащитны перед такой судьбиной, кто за них постоит, коли всплывут доказательства заговора? Княжну Дарью просватать нужно, да за нужного человека в местных влиятельных кругах. Как траур, конечно же, закончится у юной миледи Майерс.

Я, дрожа, не дышала. Куда мы опять вляпались? А если кто-то знает про тайник? Я уже не сомневалась в том, что за документы лежат в пакете.

«— необходимо перепрятать их, вот что искал тот казак».

Бесшумно вытащив ещё раз пакет из тайника, отложив его на соседнюю полку, вытянула осторожно заслонку, что закрывала этот необычный сейф.

Спрятав же между своими холстами готовых работ, пакет, я застыла возле огромного окна. Портьера на просвет давала силуэты проходящих по улице людей. Мне казалось, что все они смотрят в мою сторону. Видят насквозь только что произошедшее в комнате.

«— кто сейчас в гостях у бабушки, что в тех документах»?

Вот почему было описано всё имущество. Они искали. А бабушка очень правдоподобно всё это время играла роль обезумевшей от горя матери. Так, правдоподобно, что поверила, и сама в своё безумие.

А далее я весь день не находила себе покоя, не желая пока Дашу посвящать в тайны князей Соколинских.

«— у неё всё на лице будет написано, Александра Васильевна сразу поймёт, отставить страсти».

* * *

Итак, медный оклад иконы, покрытый тонким слоем серебра, он требовал особого подхода. Мы работали над ним с несколькими людьми, свободными от домашних забот.

Замачивали в растворах аммиака, скупив все нюхательные соли в аптекарской лавке и в просто чистейшей колодезной воде, оттирали мягкой щетиной налёты ржавчины и воска от свеч.

Таким образом, икона несколько раз разбиралась и вновь подлежала сборке с уже готовым окладом, с обновлённым серебряным и золотым покрытием в технике потали.

Я добилась получения оригинальных световых переходов, так как использовала не только серебро, но и тонкие листики золота. В конце проделанной работы медная чеканка, и поталь, покрытая специальным лаком, заиграла совсем в другом ключе.

Это было дорого. Лик Богородицы стал особым на этом изделии, она действительно смотрела будто в душу остановившимся взглядом.

Икону по моей просьбе установили на полку и прикрепили к стене в маленькой комнатке, что принадлежала покоям, в которых обосновалось моё сиятельство. Там всегда горели лампадки, а по вечерам свечи.

Я молилась этими вечерами, не решаясь узнать, отчего князю Николаю был подписан по сути, смертный приговор Его Величеством Александром I.

Как вы уже верно догадались, мой терпеливый читатель все документы были спрятаны в один из удобных моментов за задние стенки тяжёлого предмета старины. Икона так часто собиралась и прилюдно разбиралась, что на неё подумать мог совершенно глупый человек.

* * *

Ничто уже не напоминало тот момент, когда я нечаянно открыла тайник и услышала тихий говор невидимых для меня незнакомца и княгини. Никто мне уже не мог сказать о том, что я держала в руках нечто, что искали, судя по тому, что я слышала, слишком многие. И только святой лик матери Христа был свидетелем моей тайны, её глаза в игре света живого огня были для меня взором судьи.

Это был упрёк чистой воды, за моё бездействие.

Но об этом не знала более ни одна живая душа. А я смиренно просила защиты у Богородицы, обязательно обещая разобраться во всём.

И наверное, решающим фактором для того, чтобы я начала действовать, для всех последующих моих поступков всё же был визит нашего соседа по имению в деревеньке под Москвой.

Тот только начавшийся вечер, что был обозначен множеством зажжённых свеч в гостиной, установленной ёлкой и разговорами, о том, что через два дня наступит новый- 1812 год; он был очень памятным для меня, как, впрочем, и весь этот день.

Оттого, быть может, что, вернувшись с торговых рядов, мы в изумлении с княжной наконец-то ощутили, что такое русские люди их удивительный дух и характер.

Нужно родиться вероятно русским, чтобы понять это. Этот размах и ещё что-то не понятное. Вольное и разухабистое, как у Есенина. Но это позже… А пока.

Пока в Питере правители сменяли друг друга душегубством и переворотами до пожарная Москва и кольцо городов вокруг неё переживали свой золотой век.

Отметьте, пожалуйста, в своём сознании, я говорю о той Москве, которая была до пожара. До того, как губернатор Москвы отдал приказ, и она начала полыхать, приводя Наполеона в неистовство.

Нынешняя Москва — это вовсе не то, город, лишённый самобытности. Клон, каких много по всему миру. Лишние понты и бетон. Что мы оставим своим потомкам? Как там в одной песенке:

«— уси, пуси…миленький мой»…

Вот то и оставим.

Слава же той Москвы гремела по всем европейским столицам. Она лоснилась и трещала, как спелый фрукт: дорогими картинами и предметами искусства, россыпью жемчугов, что добывались в наших северных реках и шли на экспорт вровень с индийскими; коллекциями всего на свете. Москва боярская и купеческая, щедрая, блинная, благотворительная, архитектурная и самобытная от заливистого пения множества церковных колоколов одновременно.

Отчего Наполеон выдвинул свои войска именно в этом направлении? Как я понимаю его.

Именно в старинных городах при Московия вдруг стали собираться лучшие умы и купеческие кошельки России.

Боярство и купечество объясняли таковой порядок довольно просто: «богатые и знатные не нуждаются в выслуживании при дворе».

Именно сегодня, в базарный день мы ощутили, что каждый богатый купец и боярин жил на свой лад. Поразили выезды «букетом»: на задворки экипажа становились люди в одинаковых ливреях, напудренные и с гербами на одеждах, из окна выглядывал улыбающийся арапчонок в чалме, а перед каретой бежали два скорохода и тоже в ливреях. А что за гнедые были в упряжке. Мадонна!

А совсем немногие были строги и со вкусом обряжены на «аглицкий манер», но уж как высокомерны и заносчивы. Основное же соперничество состояло в количестве крепостных душ и деревень за каждым богатеем.

«— … как же в таком не сойти с ума, не спиться, а после не разориться»?

Я рассматривала аккуратно из-под скромно припущенных век и в изумлении приподнятых бровок весь этот эпатаж на базаре; лавки с самоварами и блинами, красной икрой и стопками горячительных напитков, меха куниц, лис и соболей, рулоны шелков и парчи, живого медведя с бубном на поводке и весёлого цыгана при нём.

В руки просился хотя бы грифель с листом ватмана. В мечтах же вставал мой фотоаппарат с самыми лучшими объективами.

Нас провожали взглядами, улыбались зазывалы и купцы. И им было абсолютно без разницы на царскую опалу, балом правил серебряный рубль, а ещё лучше золотой.

* * *

Он был неприятен, его улыбка вызывала отторжение…

Бабушка на наших глазах менялась и действительно становилась этакой беспомощной пожилой дамой, теряющей время от времени суть разговора.

Княжна Дарья Алексеевна, уставшая от забот, утомлённая всё растущим списком посетителей своего зубного кабинета, не обращала должного внимания на очевидное.

А я…

Я вновь ощутила на себе тот взгляд, что не давал покоя в Подмосковье.

Его речи напоминали мне отрицательно слащавого героя — персонажа фильма «Служебный роман».

Он интересен как мужчина, честолюбив и умён, но начисто лишён главного — порядочности. Обаятелен от природы, «свой, в доску расшибусь», если это выгодно только ему. Способен отшвырнуть в сторону за ненадобностью женщину, друга и кого угодно, даже дитя, если их наличие мешает двигаться по карьерной лестнице.

Роль Самохвалова удалась бы советнику Ахшарумову Сергею Дмитриевичу на все сто. Ему бы и играть не пришлось, просто живи, как говорится.

Улыбка скользила по тонким губам, а взгляд ласкал Дашеньку. Затем соколом ринулся в изумлении по стенам гостиной.

— Удивительная коллекция картин, ваше сиятельство, как вам удалось спасти от судей и приставов такую дороговизну.

Княгиня молчала, не желая говорить о том, что мы живём на деньги, заработанные своим трудом.

— Это моя коллекция, милорд.

Чашечка с английским чаем в моих пальчиках затянутых кружевом перчаток казалась верхом элегантности. Тоненькие блинчики с красной икрой заслуживали особого внимания.

— Я вынуждена оставить вас, господа. У меня назначен срочный вечерний приём. Её светлость графиня пожаловали с воспалением. Это серьёзно.

Он рассчитывал на большее, недоумённо разглядывая княжну, которая не в силах более терять время на праздное, отправилась по своим делам.

С учтивой улыбкой, взглянув на долю мгновения с очевидным равнодушием в масленые глаза Сергею Дмитриевичу, она оставила вместо себя облако нежного парфюма из будущего.

Тишина и засыпающая бабушка в огромном кресле, камеристки и вздохнувший Хан рядом.

Треск свечей в огромной люстре, давление с боков новенькой туфельки, купленной сегодня в лавке у месье «как его там, не помню…».

Охрана, застывшая у входных дверей, камердинер в фойе.

Я поймала возмущённый и осуждающий взгляд серых глаз.

«— … и вовсе не синие у него глаза, серое болото, не иначе. Зачем осуждает, взял бы да сам спровадил прилипалу».

— Мне сложно вас развлечь, господин советник. Мой русский ещё только на этапе его изучения, я плоха в музыке и пении. Но мы можем, уж коль княжна оставила нас испить немного кофе. Она знаете ли не любит этот благородный напиток. Как вам такое предложение?

«— … по-хорошему он должен откланяться, английский аристократ, мужчина именно так и поступил бы, оставшись практически наедине с незнакомой дамой в деликатном положении».

Я подала знак Жданке отправиться на кухню с заказом. Её наперсница — Василина, опять же по моей просьбе принесла мне лист ватмана размером с тетрадный лист и небольшой грифель.

— Если только так?

Моя рука порхала над ватманом. Внимательный взор следил за советником.

— Что скажете?

Я передала своей камеристке небольшой набросок — портрет сидящего напротив мужчины. Не сразу, нет. Мне хотелось сделать его лучше. Хотя бы на листе картона.

Он затих, он нравился себе.

— Почему рыцарем миледи? Вы изобразили меня рыцарем.

— А вы не такой? Я ошиблась?

Напёрсток фарфора в моих руках с кофе издавал умопомрачительный аромат. Я не вкушала его, напитывая сознание только ароматом.

— Попробуйте, это божественно. Мне же непозволительно присоединиться к вам.

Я положила ручку на живот.

Он вздрогнул. И уже по-другому обвёл взглядом всё вокруг. Долго смотрел на самый большой галеон испанской эскадры в закатном океане на холсте. Как-то по-особенному прикоснулся губами к дымящемуся напитку. Его глаза сканировали меня, а затем кулон на груди в глухом, скромном платье.

Бабушка, вдруг открыв глаза, прошептав, что она устала на балу, и ей необходимо уединение, она совсем не оставила советнику шансов приносить и далее свои извинения этим вечером.

Он вынужден был откланяться.

* * *

Мои покои закрывались на ночь на крючок. Всегда.

Взяв в руки кусок изогнутого на конце метала, я смотрела на эту не внушающую спокойствия конструкцию, вспоминая другой дом, другую ситуацию.

— Хан, полежи здесь, послушай, хорошо? Если что дай знать.

Просунув руку за икону и вытащив заранее расшатанные гвоздики, отогнув неплотную холстину, я вытащила пакет.

Спрятав всё в постели в ворохе подушек и одеял, я ещё раз убедилась в том, что дом действительно затих.

Итак, перво-наперво письмо, оно было от князя Николая и взволновало меня тем, что он признал в нём своего сына или дочь, рождённых… удивлю вас о мой достойный читатель, в браке с купеческой дочерью Анастасией Владимировной Александровой.

Тот брак был заключён втайне от всего света, перед тем как Николай отправился в ссылку.

Я задумчиво читала строки, написанные рукой человека, который знал, что отправляется на войну, из которой, наверное, не будет возможности вернуться.

«— странно, бабушка никогда не ходит на могилку к сыну. Где он похоронен»?

* * *

Остальные же записи, лист за листом, сделанные разными людьми; жуткие свидетельские показания страшного преступления, повергли меня в состояние… нет ни шока… они принесли в душу безудержное возмущение и гнев.

А ещё горе. Слёзы накатили с гневом. Дышать было тяжко:

«— Господи в каком страшном мире мы живём».

Сердце бешено стучало в груди, словно хотело выбраться наружу, дыхание участилось. Хан нервно бил хвостом лёжа на паркете пола.

«— как не умна бабушка, ведя дружбу с графиней и прочими, она что не понимает, что доверие в её ситуации — это похуже смерти будет»?

«— то она в себе, то слаба как младенец, что творит, не ведая правды»…

Словно неумолимый смерч, эти жуткие свидетельства переносили меня в прошлое, в котором, практически девять лет назад Северную столицу облетела печальная и страшная весть.

Красавица мадам-де Араужо, вдова состоятельного французского аристократа, владеющего банками в Пруссии, в первом часу ночи была привезена в изодранной грязной рубашке. Сломанной куклой она умирала на крыльце своего дома.

Свидетели того страшного преступления не могли молчать, они давали показания, рассчитывая, что когда-то… возможно… правду узнает весь мир.

Итак, расставшись со своей женой, которая не смогла ужиться с жестокостью этого человека, цесаревич Константин, расстроенный и угрюмый, решил утопить печаль в вине и распутстве. Прекрасно осознавая свою безнаказанность, он пустился во все тяжкие.

Он вряд ли кого-то мог по-настоящему любить, ну уж точно не свою красавицу жену — великую княгиню Анну Фёдоровну. Участвуя в заговоре против отца, не испытывая угрызения совести; после его смерти великий князь, наследник престола, почувствовал полную свободу.

Он окружил себя подобными себе беспринципными людьми, главными занятиями которых, были бесконечные кутежи и оргии.

Тот, кто ходит по лезвию, всегда может оступиться и произойдёт непоправимое, ведь Константин не знал меры, он был ненасытен и с лёгкостью завоёвывал сердца понравившихся ему красоток. Мадам-де Араужо — слух о её красоте и любви к маленьким дочерям стал будто вызовом для Константина.

Он не мог себе отказать, он ринулся покорять неприступную крепость. Однако тщетность его попыток стали фундаментом для обиды и злобы в душе этого мужчины. Бриллианты, букеты и дорогие подарки, преподносимые адъютантами великого князя, никак не могли растопить сердце молодой женщины. Мать двоих малолетних детей, она была скромна и богобоязненна. Константин Павлович не признаёт поражения.

Адъютант Константина месье Баур знал госпожу-де Араужо с детства и на правах близкого знакомого часто бывал в доме её родителей.

Уже вскоре в голове мерзавца созревает план, сравнимый разве только что с тем, который он ещё недавно воплотил в жизнь против своего отца, забитого насмерть в своей спальне. План мщения непокорной женщине, не разделившей «чуткую влюблённость» наследника престола. Он был одержим ею.

Проследив за всеми передвижениями мадам-де Араужо, великому князю был сделан полный доклад, он знал о её привычках практически всё: оказалось, что француженка практически каждое утро садилась в свою карету и ехала навестить свою дальнюю родственницу, баронессу Моренгейм, которой немного нездоровилось в холодной России и она с нетерпением ожидала возможности покинуть эту страну. И вот в один из мартовских дней мадам-де Араужо как ни в чём не бывало вышла утром из дома, села в карету и, как всегда, направилась на Невский проспект. Однако уже через несколько минут дама поняла, что тройка скачет абсолютно в другом направлении. Её возмущению не было предела. Она кричала, умоляла и плакала, однако чужой, как оказалось, кучер, лихо подстёгивая лошадей, не обращал никакого внимания на её отчаяние. Вскоре показался Мраморный дворец. К карете, остановившейся возле заднего входа, подбежали люди Константина Павловича и, схватив потерявшую сознание даму, отнесли в покои наследника. Сколько она лежала без чувств, мадам не помнила, однако, открыв глаза, француженка увидела влюбчивого великого князя Константина Павловича в окружении десятка конногвардейцев. Все они были пьяны и презрительно смотрели на женщину, ухмыляясь, скалили зубы. Великий князь Константин Павлович отомстил упрямице по-своему… Под покровом ночи мадам отвезли к своему крыльцу и бросили на улице. Несколько часов женщина пролежала на мостовой без чувств, потом что-то прошептав прислуге, обнаружившей её, не приходя в сознание, скончалась. 'В первые годы царствования Александра одна из пьянок Константина сопровождалась плачевными последствиями, — писал граф Эдлинг о цесаревиче и его проделках в Мраморном дворце.

Жители столицы приходили в ужас, и сам государь вознегодовал до того, что повелел нарядить самое строгое следствие, без всякой пощады Его Высочества: так именно было сказано в приказе'.

Следователи «рыскали» в поисках виновных. Арестованы были практически все причастные к данному преступлению… кроме Константина Павловича и некоторых его особо близких друзей.

Подробности содеянного гвардейцами повергли меня в шок.

«Благопристойность, — пишет один из свидетелей, — не позволяет пересказать, что изверги, начиная с Великого князя, с ней делали…».

Только из-за того, что дама была подданной другого государства, по требованию прусского посланника началось следствие.

Как всегда, главный преступник остался на свободе.

Эти документы действительно не имели срока давности.

о — это словно пороховая бочка, чем ближе война с Наполеоном, а далее восстание декабристов, тем страшнее хранить их в домеп.

о — но и отдать их кому бы то ни было… это невозможно, нужно оставить этот бредп.

о — как сохранить ихп?

Рука легла на живот.

о — вправе ли я их уничтожить, бедное моё дитя, нет нам с тобой покоя. Полетят наши головы, если кто-нибудь узнает об этой находкеп.

Я ещё раз просматривала звучавшие хоть единожды фамилии в показаниях по этому делу, стараясь запомнить их на всю жизнь.

Наш сосед, Ахшарумов он не был участником, но всё же поддержал показаниями Великого князя, сказав, что в тот вечер они собирались за картами в одном знаменитом мужском собрании. Ошибки молодости, как же всё хочется вернуть назад. С другой стороны должности советника так просто не дают.

Холодный пот бежал по спине.

Отчего же Николай не уничтожил всё это?

Почему он сохранил документы? Отчаявшись уже что-то изменить для себя, он верно до последнего желал иметь возможность влиять на ситуацию, или передать бумаги жене Александра I, чтобы царица Елизавета Алексеевна могла повлиять на супруга и добиться развода для жены ненавистного Константина Павловича.

Это, конечно, только мои предположения, но Европа вздрогнет, если это станет достоянием гласности.

Разум метался, понимая, что эта ноша станет весьма тяжёлой для меня одной.

Так, птица падает, теряя надежду, раскинув израненные крылья в последнем полёте. А земля, с неотразимой притягательной силой, как магнит, зовёт к себе.

Так слышен шум движения вниз, подобно смерчу, несущемуся сквозь лабиринты уставшей души. Больше нет покоя ни в небе, ни на земле.

Так, безумство слабости доносит до тебя шёпот сомнений и предательства. Парящие фантазии и идеалы теперь словно пожухлые листья на дне моря, изувеченные жестокими ветрами разочарования.

Нет. Я не собиралась в эту историю посвящать Дашу…

Отчего в памяти возникли слова незнакомца в кабинете бабушки?

о — заручиться поддержкой местного купечествап.

В голове зрел план.

Безумный по своему содержанию, но если рассуждать здраво, отбросив все эмоции, то я не имела права на ошибки.