Глава 17

— Вы же любите апрель, Ольга Андреевна, уже и солнце совсем другое. Тёплое и совсем весной пахнет. Давайте запланируем сегодня прогулку, душа моя. Капель с крыши дома вовсю звенит по лужам, всё пробуждается от зимней спячки и вновь наполняется жизнью.

Голос Насти звучал в моём сознании, а глаза наблюдали за стройной фигуркой, что суетилась в небольшой основной комнате в моих покоях. Девушка всегда была полна энергии и искреннего желания сделать что-то полезное. Она по привычке не могла сидеть без дела.

Ну вот наконец-то угомонившись Анастасия Владимировна присев в удобное кресло возле чайного столика взялась за вышивку. Пелёнки и распашонки, расшитые васильками. В её ручках они становились просто произведением искусства.

Я понимала, что совсем уже готова детская для непоседливого жителя, что обосновался у меня под сердцем. Маленькая колыбелька, найденная мною в подмосковном имении, была обновлена, реставрирована и выкрашена в нужный пастельный тон.

Я, конечно же, ждала сына.

Митеньку.

Пеленальный стол и вся остальная мебель, сделанная на заказ по моим чертежам, вызывала массу удивления и прежде всего у бабушки Алекс. Текстиль, пелёнки, одеяла разной плотности, красиво уложенные складки нежных штор на окнах и полога над люлькой, всё ожидало малыша, которому уже явно было тесно у меня внутри.

Я практически не выходила из своих покоев, стараясь как можно реже попадаться на глаза кузине Дарье. Её обеспокоенный взгляд и хмурые брови давили на сознание. Я перехаживала установленные врачами из будущего сроки. Роды ожидались с минуты на минуту, каждый день и каждый час. И я устала от вопросительных взоров своих домочадцев.

Ещё раз вспоминала то наше свидание с мужем на зоне. Оно воистину было особенным и как я надеялась, проходило без свидетелей. И я считала, считала… находя оправдание каждому просроченному дню.

— Я допустила ошибку, — шептали губы кузины.

— Нам нужно было переместиться в будущее, ты должна была рожать в двадцать первом веке.

— Нет, Даша. Всё будет хорошо. Слишком многое бы пришлось объяснять врачам: где я пропадала практически семь месяцев и почему мною не сданы все положенные анализы. Да меня без них бы не приняли в роддом. А роди я в частной клинике, это всё равно, что отдать ребёнка сразу Георгу, я уверена, он вычислил бы нас сразу. Частных роддомов с лицензией, их немного в России, мы узнавали. В основном они все на базе государственных.

— Боюсь, дитя не совместимо с этой реальностью, Оля. Ты не о том сейчас переживаешь.

От этих её слов я будто закаменела внутри. Страх расправлял свои щупальца, отвратительный, склизкий и не дремлющий в любое время суток. Что значит несовместим со временем, но совместим со мной?

— Что ты говоришь? Я же смогла переместиться с ним в девятнадцатый век. Ведь не было же сомнений до этого? Уже были такие случаи?

— Я не знаю…

Она это говорила не для того, чтобы меня пугать. Даша была напугана сама.

— Тогда как мне вернуться обратно? В ту же действительность?

— Возможно, твой сын тебе в этом поможет, он притянется к отцу, но вот только в какой параллели?

Я даже слышать об этом не хотела, убеждённая, что в любой параллели Георг, это он и есть. Со всеми проявлениями своей натуры. Балансировала во снах на грани всего; чувств, мыслей и страхов. А день всё чаще проводила с маленьким кузеном. В его присутствии ребёнок вёл себя спокойно, будто прислушиваясь к шумному мальчугану.

Итак, разместившись на удобной тахте, в ворохе подушек, облокотив на огромный живот планшет, сделанный из обработанной фанеры, я рисовала ещё одну раскраску для Сашеньки.

Ребёнок шевелился сегодня очень активно.

о — как же он несовместим с этой действительностью? Ведь живой же… шевелится, всё обязательно будет хорошоп.

— Решено, буду пиратом. Дед сказал, что у них много дублонов золотых и свои огромные корабли, целый флот! Он читал недавно.

— Сашенька они же всё равно, что грабители, только в море. Зачем такой риск? Зачем тебе целый флот? Вот родится маленький племянник тебе, двоюродный, будешь с ним играть, хорошо?

— Нет, сестрица Оленька, сегодня я точно пират. Нарисуй меня на галеоне обязательно…

Жуткая боль пронзила поясницу.

— Саша…

Мои глаза ловили взгляд мальчика, а тело ждало. Боль.

— Позови маменьку и кузину Дарью. Ждана… началось!!!

Мой тихий стон утонул в моём же крике.

Боль! Невозможная. Скрутила поясницу и низ живота.

Ребёнок пробивался на волю. И видимо, он решил это сделать молниеносно.

— Господи спаси! Ц меня выгнуло от разряда новой боли, планшет с неоконченным эскизом упал на паркет, резко отошла воды.

Саша испуганно жался к стене.

о — где же Настя, куда она вышлап.

Хан в панике ворвался в покои.

— Миленький помоги мне! Хан!

И он рванул из комнаты, видимо, за Дашей.

Мне просто хотелось убежать из этого состояния, в ушах звенело, я ничего не понимала. Всюду была одна Ц боль. Перед глазами плыло, и тихий шёпот звал в неизвестность.

Грань, она приближалась и отступала и только испуганный взгляд юного кузена не давал возможность соскользнуть в, казалось бы, безопасный мир, в квартиру, которая много лет была любимым уголком в красивом городе у моря.

Даша. Она успела вовремя. Ей помогала та серьёзная женщина в возрасте, крепостная Анастасии Владимировны.

Свет мерк передо мной, и боль вновь затягивала разум.

— Оля! Посмотри на меня!

— Дашенька удержи меня, прошу!

* * *

После стремительных родов у себя в комнате, спустя несколько часов в течение которых я провалилась в глубокую дрёму; а после, держа на руках новорождённую дочь с тоской в сердце, понимала, что, исчезни я вдруг из этого мира в таком жутком состоянии, то подписала бы себе смертный приговор. А, возможно, и не только себе.

— Доченька…

Прижимала к себе этот комочек счастья.

— Почему ты говорила про сына, Оля?

— Георг про него только и говорил.

— Я думала, ты успела сделать анализ на определение пола. Я боялась того, что он мальчик. Ведь мужчинам этого невозможно сделать.

— Невозможно что?

— Быть такими, как мы.

— Это должна была быть только девочка?

— Возможно.

Мы шептались, лёжа на огромном ложе, и разглядывали новорождённую. Прислушиваясь к дыханию малютки восхищались этим небесным творением, спящим между нами. В свечах дрожали пляшущие тени, оживляя наши лица приглушённым светом, создавая особую атмосферу таинственности и нежности. Девочка шевелила пальчиками, что запутались в кружеве парадной пелёнки, они трепетали в такт лёгкому дыханию,

— Как назовёшь маленькую леди Майерс? Подумай. И ещё один вопрос. Щекотливый.

— Какой?

Я не хотела вникать сейчас в моменты, которые мне казались незначимыми. Фокус всего миро воздания сосредоточился для меня в этой малютке. Она спала спокойно, будто окутанная волшебством, которое лишь младенцы способны привнести в этот мир.

— Даша, мы были свидетелями рождения новой жизни, её первых мгновений в этом мире. Мы перенесли её оттуда сюда. Господи, благодарю тебя за это чудо.

— Оля, услышь меня.

— Угу.

— Какое вероисповедание примет эта малышка?

— Православие, разумеется. Как только я окрепну, мы окрестим девочку и назовём её… Анечкой, как маму.

— Понимаешь, бабушка Александра, она только и говорит о том, что, выбирая имя ребёнку, мы выбираем ей судьбу. Русское дворянство придаёт этому большое значение и связывает это с традициями, суевериями и социальным статусом.

— К чему ты это мне говоришь, Даша?

— По Святкам и ещё каким-то очень важным моментам — Мария, так сказала бабуля.

Я откинулась на подушки неверующе, смотря в глаза кузине.

— И ещё…

— И это ещё не всё? Что произошло за те дни, пока я не принимала активность в жизни нашего имения?

— Барон Генри Берн-Калландер считает, что девочку нужно крестить в вере её отца, а именно трагически погибшего в сражениях лорда Майерса. То есть протестантство, я так понимаю?

Всё это походило на дурной сон. Я пыталась всё это принять для себя, но не могла.

— Даша, я сплю? Кто такой барон Генри Берн-Калландер, откуда он взялся? И почему он может мне указывать, в какой вере моя дочь примет святое крещение? Почему кто-то, что-то за меня может решать? Это что за средневековье?

— Я давно хотела сказать, просто не было удачной ситуации для этого.

— А сейчас удобная?

— Более или менее просто ждать более нет возможности — твой охранник, бежавший из турецкого плена, он лично знал твоего супруга и готов в любой момент сопроводить нас в Лондон.

— Мой охранник Ц барон из Шотландии? Просто бразильский сериал какой-то. В Лондон? Сопроводить меня, сразу после родов с новорождённой дочерью? Когда к границе стянуты все французские войска? Меня подданную соединённого королевства? А если плен? Пусть едет сам. Его здесь никто не держит. Барон так барон, мне его вечно осуждающий взгляд уже поперёк горла стоит.

— Он говорит, что ты всегда была слишком русской, и чтобы закрепить за малюткой её благородное происхождение ты должна быть в данный момент на родине супруга.

— А то, что?

— Слишком короткая у вас была брачная неделя Оленька с Ричардом, могут возникнуть сомнения в происхождении ребёнка.

— У кого?

Мой холодный тон не предвещал ничего хорошего.

— Как я поняла у твоей свекрови, вдовствующей баронессы Майерс и у её сына от первого брака.

— Так и пусть сомневаются. Сидят в своём Лондоне и сомневаются. Я здесь при чём?

— Девочка — единственная наследница рода Майерс.

— Я с дочерью останусь в России. Это не обсуждается. Даша, не спорь! Мне спокойно в этом доме. Я не поеду в чужую страну. И вообще, я считаю, если бы Англия вечно не воевала, то и Россия была бы в стороне от происков Наполеона. Зачем нужен был этот договор? Сколько народу поляжет из-за амбиций маленького государства на островах в Северном море.

— Оставь политику, дорогая. Владимир Афанасьевич, он также хочет переправить нашу семью, но только в Питер. У него там в пригороде есть действительно непреступное место. По сути замок на берегу Невы, как он утверждает. Муромское ополчение будет готовить больных, заражённых оспой, их вещи повезут в Москву, и далее к границе и он боится эпидемии.

— Больных оспой?

Мои глаза в ужасе расширились.

— Да что они задумали?

— На войне все средства хороши, знаешь ли. Госпиталь с заболевшими оспой находится в Муромских лесах. За ними ухаживают монахи Ц отшельники, переболевшие и выжившие. Что скажешь? У нас дети на руках. Из всей семьи только мы с тобой привитые.

— Кто поедет с нами в Северную столицу.

— Всё дорогая. Ты главное Ч набирайся сил. Хорошо?

* * *

Рождение дочери всё перечеркнуло на одоп и опослеп.

Проблемы князя Николая, свидетельские показания очевидцев страшного преступления. Всё это было до того, как…

Вот она моя девочка… и я замирала от восторга, ловя осмысленный взгляд её тёмных глаз.

— Анна-Мария.

Целовала её пальчики. Забывая обо всём на свете.

— Только православие. Я хочу говорить с бабушкой.

* * *

А спустя несколько дней мы крестили девочку в семейной часовенке, и я выстрадала для дочери всеми правдами и неправдами титул, который бабушка сама когда-то носила.

— Ты будто боишься ехать в Лондон. Твоя свекровь? Она что? Ты дала повод для сомнений? Ольга Андреевна, отвечайте мне!

Это был допрос в присутствии барона. Его серые глаза следили за происходящим. Лицо ничего не выражало. А бабушка Александра Васильевна метала гром и молнии.

— Как она смеет сомневаться? Леди Анна Ц Мария внучка ей. Ты сама знаешь, какого это находить внука после столь долгой разлуки. Если барон говорит правду, то сомневающиеся пусть сами приедут за единственной наследницей рода Майерс в Россию, а пока я прошу для неё титул княжны Полячек. Она ваша правнучка, бабушка, ведь в этом- то вы не сомневаетесь? А ехать я действительно боюсь. Небезопасно сейчас пересекать границу подданным Георга III. Французы, наши враги и я не хочу плена и обвинений в шпионаже.

Он был зол. Но молчал. А я понимала, почему всегда мне казалось странным его присутствие рядом в роли охранника.

о — ненавижу шпиона, вот отчего он ходил за мною по пятамп.

Итак, документы были оформлены на маленькую княжну. Грамота на дворянское достоинство рода Полячек пополнилась ещё одним именем Ц княжна Анна Ц Мария, урождённая леди Майерс. Всё было сделано при свидетелях и заверено бабушкиными печатями.

На руках у меня были выписки из церковных книг женского монастыря, настоятельница которого крестила девочку и грамоты на дворянское достоинство.

С этого дня я не видела больше барона, не спрашивала о его решении, не хотела думать о том, что расскажет этот человек по приезде в Лондон. Ведь любую правду можно изложить по-разному. Мои прогулки по Мурому можно описать как жажду и поиск знакомств с мужчинами. А выход из церкви под руку с незнакомым, не представленным мне раннее господином и вовсе привычкой к разгульному образу жизни.

* * *

Во сне как наяву…

— Где, моя дочь⁈ Ц звонкий голос поднимается под своды старинного строения. Он замирает, не долетая до высот каменного свода. Стук каблуков по чёрным гранитным камням эхом скользит по коридору.

Старинный особняк внушает жуткое впечатление. Большой зал с его стрельчатыми в готическом стиле потолками, что уходят вверх, они словно подчёркивают его мрачность и делают это пристанище зла замкнутым кругом из произведения Данте Алигьери. Вокруг строения, поросшие мхом, замершие в безмолвии руины создавали ещё более пугающую атмосферу.

Настигало осознание, что всё было когда-то забыто временем и существовало глубоко во вселенной, у которой не было конца и начала, не было отсчёта времени.

Вдали сквозь окна, можно разглядеть склепы старинного кладбища, которые беззвучно растворяются на фоне кровавого алого заката. Полное запустение и призрачность окружающей местности создают необъяснимое чувство тревоги и ужаса у тех, кто осмелился подойти ближе к этому зловещему месту.

С немногих старых картин, побуревших от времени, смотрели серьёзные и мрачные лица чьих-то ушедших за грань предков.

Казалось, будто могила, открыв свои недра, поглотила и впитала всю без остатка. Оживлённые красноватыми отблесками свеч, многие части зала терялись в неопределённом мраке. Везде замерли каменные изваяния, изображающих людей. И когда нечаянно голова скользила за изучающим и настороженным взглядом, казалось, что фигуры шевелятся и, сливаясь с темнотой, исчезают в глубине огромной залы. Ненависть переполняла.

о… — девочка моя, где онап?

Ребёнок, он где-то здесь, она чувствовала присутствие своей дочери.

Заторможенное сознание как вязкий туман не давало принять правильное решение. Кто-то ломал её волю, навязывая неправильное и чуждое, своё. Кто это так? Георг? Безразличие в его взгляде. Вековая тоска.

— Где… моя… дочь⁈ Ц прорываясь сквозь туман чужой воли, пытаясь бороться.

— Наша… и всего лишь дочь.

Раздавил равнодушным взглядом. И отвёл его куда-то вдаль, вглубь коридора, по которому пришла. Кто там? Ощутила чьё-то присутствие со спины, лёгкая прохлада и опасность, от которой хотелось просто бежать, чужое холодное дыхание…

А после раздался голос. Я знала его. Он был словно из далёкого прошлого:

— Я найду тебя, так было всегда… И в этот раз тебе не спрятаться.

* * *

Мои руки крепко сжимали плотный хлопок простыни. От ужаса дыхание остановилось на мгновения, и их было очень много, этих мгновений. А после… я в панике бежала из своей спальни в детскую.

Сон, он был настолько реален, я позабыла, как это может быть. Атмосфера сновидения не отпускала меня ни на секунду, она давила своей таинственностью, одновременно вызывая непреодолимую тревогу и внутренний ужас.

Всё вокруг меня казалось бледным в сравнении с тем отталкивающим миром, который только что меня окружал. Цвета становились тусклыми и размазанными, а звуки превращались в тихое эхо прошлого.

о — началось, кто-то подобрался очень близко, нужно действительно уезжатьп.

Лампадка, она давала неяркий свет.

— Как Анечка, нянюшка?

— На удивление спокойный ребёнок, миледи. Покушали недавно, сменили мокрые пелёнки. Спит девонька наша. А вы что-то сегодня рано проснулись.

— Тревожно на душе. Сны покоя не дают.

— Так молитесь, ваше сиятельство, принесите Богородице душу на покаяние, ведь никакие более слова не могут дать покой, только искренняя молитва. В ней таится истинная вера в то, что Господь услышит смиренные просьбы и подарит долгожданный утешительный ответ.

Слушала женщину и лик, что сама подправляла кистью ещё недавно, стоял перед глазами, а ещё решение возникало в сознании о переезде.