Глава 19

Кто изъ насъ не знаетъ Волгу Ч великую, царственную рѣку Россіи? Кто изъ насъ не слушалъ разсказовъ бывалыхъ людей про широкую жизнь на этой громадной рѣкѣ, про кипучую дѣятельность ея городовъ и селеній и про необозримыя прекрасныя приволжскія мѣста?

* * *

Тёплые дни, наполненные солнечным светом и приятным шелестом летних ветерков. Степной берег Волги был пропитан духом традиций и русской истории. Мы с Дашей часами всматривались в даль, а после восхищённо ловили взгляды друг друга. Величественная река, будто живая артерия, переливала свои воды, открывала дорогу для нас и всего живого вокруг.

Протекая множество вёрст, по девяти большим губерниям, она по дороге принимала в себя справа и слева бесчисленное множество других рек и речек. При этом Волга несла свои воды необыкновенно широкой полосою, так что в некоторых местах своего среднего течения имела в летнюю пору до четырёх и даже до восьми вёрст в ширину, а глубина её доходила в этих местах до восьми метров.

Стремительная Ока, она просто врезалась в Волгу. Хорошо был виден в этот момент Нижегородский кремль; по сути целая неприступная крепость. Этот момент я наблюдала с дочерью на руках, поражаясь широкому разливу рек.

Мы много времени проводили на палубе, оставляя наши каюты, украшенные деревянной мебелью и плотными портьерами, для ночного приюта.

Дни плавания заполнились эмоциями и впечатлениями. Наши остановки в портах разных городов, где Владимир Афанасьевич встречался с торговцами, ремесленниками и первыми представителями судостроения были удивительными.

Судно пополнялось запасами, в том числе и оружия, которое мы закупили у производителей с уральских заводов. Вложив практически весь наш капитал в этот коммерческий проект, я собиралась продать пехотные ружья образца 1808 года с трёхгранными штыками, что являлись лучшим из отечественных ружей такого типа в посольство Великобритании. А почему нет? Как только наши погонят врага из России, думаю, изделия наших уральских мастеров, поднимутся в цене, а, возможно, и раньше.

Плавание по Волге на речном судне было не только путешествием в пространстве и времени, но и погружением в душу нации.

Мимолётно открывались тайны, сокрытые в каждой деревянной избушке, в каждом круглом и ровном кремлёвском бастионе. То, что я видела и чувствовала, превращалось в гордость за свою страну.

Не спуская дочь с рук, наблюдала за деятельностью кузины Дарьи, которая по многу раз пересматривала великое множество хирургических инструментов и медикаментов, закупленных нами в разных местах. Она формировала из них одной ей понятные наборы с описью и всё старательно укладывала в большую фуру с аптекарскими ящиками и носилкам.

Служивые, нанятые ею, когда-то во Владимире, стали как говорится правой и левой рукой княжны. Семён Софронов, Пётр Дунаев, Василина и медсестра зубного кабинета не отходили от неё ни на шаг.

Отдельного её внимания заслуживали крепостные, которыми пополнялось наше судно. Я понимала, что присутствую перед свершением чьих-то грандиозных планов, но, когда Даша из крепостных, с разрешения, конечно же, Владимира Афанасьевича стала формировать бригады скорой медицинской помощи, я была в полном недоумении.

Эти восемнадцать дней путешествия, они пролетели словно один миг. Анечка, не капризничая, брала грудь и засыпала будто по расписанию. Свежий воздух и тихий шум реки действовали на неё очень благотворно.

В итоге по прибытии на берег Невы, с баржи сходило уже не разрозненное непонятное общество крестьян, ожидавших от хозяина неизвестно какой дури. Каждый из них знал, что ему предстоит делать в будущем, что война может дойти, в конце концов, и до их поселений, в которых остались жёны и дети, пожилые матери и отцы.

Кто-то должен был охранять обоз с раненными, которых Даша собиралась вывозить чуть ли не с поля боя, кто-то править лошадьми, кто-то находить раненных и выносить их с полей по возможности, сразу оказывая скорую медицинскую помощь.

Мы спешили.

Барон обучал нашу будущую военизированную охрану; мужчин предупреждали о возможностях противника и наличии мародёров в лесах, которых нужно было устранять без суда и следствия. Мы делились с кузиной, нужной информацией с мужчинами по капле, делая после этого вид, что они сами дошли до этих идей, а иногда будто пересказывали прочитанное когда-то про великие сражения Александра Македонского.

Даша учила отобранных ею людей накладывать повязки, и останавливать кровь, слушать биение сердца и проверять наличие дыхания. Она говорила, что никто никого не держит, что, если человек хочет на передовую, пусть идёт, но их роль будет совершено немаловажной, если они останутся в передвижном госпитале купца Александрова и княжеского рода Соколинских.

— Наша задача состоит в том, чтобы вывезти как можно больше раненных с поля боя. Обеспечивать тылы и уход за раненными, это дело первостепенной важности.

Каждый день она твердила одно и то же. Это же она повторяла и после непродолжительного обустройства в имении купца Александрова. Ей были безразличны её покои в особняке, выстроенном в ярком эклектичном стиле, богато украшенном литьём, росписями и зеркалами на стенах, лепниной и позолотой.

А после, состоялся наш визит в Великий Новгород. Он был целенаправленным.

— Я помню этот храм по экскурсиям, мы его и не смотрели тогда, он полуразрушен был в двадцать первом веке, но для наших целей он идеален, — и вновь этот взгляд. Безумный.

— Мы вмешиваемся в историю, что ты творишь, Дашенька?

— Я не могу по-другому, пойми. Я врач, практически четыре года института, обширная практика старшей медицинской сестрой отделения, я знаю больше чем они. Я не имею права отсиживаться. Ты ознакомила господина посла с нашим приездом?

— Да, княжна.

Я практически бежала за ней по монастырскому коридору.

— Владимир Афанасьевич уведомил правительство и царя о нашей предполагаемой деятельности?

— Да, княжна.

— Ты присутствуешь на операциях, затем помогаешь, затем самостоятельно будешь принимать раненных.

— Я не смогу, я не медик, я упаду в обморок. В конце концов, я кормящая мать, у меня дочь в Питере! Я не училась этому.

Её взгляд мог убить.

— Дашенька, не суди меня строго!

— Не обсуждается, две кормилицы в доме, няньки и бабушка. Нам выстоять-то нужно три или четыре месяца. Я не вытяну одна.

Итак, монастырь Рождества Пресвятой Богородицы на Десятине; мать-настоятельница была не против. А кто бы устоял перед таким напором? До вторжения французов оставались считаные дни. Сердце стучало в висках, когда мы с крепостными женщинами, монахинями и просто жителями города резали рулоны тканей на бинты, и чистое бельё, оборудовали палаты и операционные, кухни и прачечные.

Бесконечно долго слушая Дашины лекции о вшах и дизентерии, открытых ранах и переломах проникались идеей, что в наших руках будет сосредоточенно самое важное: жизни людей, прошедших через страшные сражения.

В тот день к вечеру мне казалось, что перед глазами стынут кровавые пятна. В полночь 12 июня 1812 г. началась Отечественная война. Французская армия осуществила переправу через реку Неман, по которой проходила западная граница Российской империи. В эти самые минуты гибли люди. Никто ещё ничего не знал, государю доложат об этом только вечером.

И я судорожно старалась наладить порядок приёма раненных в госпиталь. Объясняя монахиням, что с первыми подозрениями на инфекции брюшного тифа и дизентерии отправлять людей в дальние корпуса. Показывала способы защиты от инфекций: маски, перчатки, ежедневная стирка халатов, уборка помещений с добавлением оEau de Javelп (оЖавелевая водап), по-нашему просто хлор.

Первый обоз за раненными отправился в сторону Смоленска, его возглавлял Владимир Афанасьевич. Сердце заходилось в тревоге, когда я встречалась с глазами Насти.

— Не переживай, они вернутся.

Шептали мои губы.

— Всевышний не допустит их гибели.

Склады монастыря полнились крупами и мукой, ледник дичью.

Пожилые местные охотники ходили в леса только с одной целью, привезти как можно больше мяса. Мы начали варить тушёнку и сгущёнку из молока, которое нам продавали местные жители. Монахини и приехавшие с нами женщины сновали как челноки, у всех была работа. Местные купцы, зная Владимира Афанасьевича не понаслышке жертвовали на нужды госпиталя.

Первые раненные стали поступать к концу месяца, сказывалась наша удалённость от линии фронта, которая неумолимо продвигалась к Москве.

Первые двадцать шесть человек, не долеченные в полевых условиях и отправленные в глубокий тыл… а после их было всё больше и больше. Это был просто паломнический путь; палаты и коридоры заполнялись раненными, которых везли на подводах, которые, если могли, то шли следом в надежде получить медицинскую помощь. Везли их уже не только наши обозы. Белый флаг на воротах монастыря с нашитым красным крестом, он стал знаковым.

— Международное движение красного креста, Даша рано ещё! Ты меняешь историю.

— А кто меня осудит? Для чего тогда мы здесь?

Из всей череды этих дней я помню первую операцию, когда Даша, оголив кости на ноге раненого бойца в области задних мышц голени что-то делала с сухожилиями.

В глубоком обмороке из операционной меня на руках вынес барон Берн, так его звали все сокращённо.

— Я не смогу… это видеть. Она требует от меня невозможного.

Глотая слёзы шептала в панике сидя на деревянной лавке в коридоре. Холодный пот струился по спине.

— Я не совсем понимаю ваш английский миледи, пребывание на родине и стресс. Вы, конечно же, не обязаны это видеть. Я хотел только передать письмо господина посла, он принял ваше предложение.

Итак, именно в эти минуты слабости я вдруг поняла, что мы состоятельны, очень. За оружие англичане с нами рассчитались английскими фунтами. Я приумножила наши капиталы в разы. В сознании опять рушились иллюзии и определённые понятия, одни за другими; оно становилось совсем другим. Моё сознание, будто готовило меня к главному. После очередного толчка окружающий мир предстал передо мной совсем в другом свете, я видела его будто через призму происходящего. Наверное, именно таким его знала и Даша.

— Если я смогла обеспечить наше с дочерью будущее, милорд, значит, смогу продержаться и эти четыре месяца.

— Почему четыре, миледи?

— Я уверена, что именно зимой неприятель будет искать любые возможности покинуть нашу страну.

Я видела этот взгляд барона, читала будто мысли мужчины, стоящего напротив меня:

о — на что наедятся эти русскиеп?

Меняя халат на чистый, я судорожно сжимала руки. Пальцы не слушались, завязывая завязки.

Однако они были все завязаны самостоятельно.

А дальше… никто не знал моего имени, просто миледи. Казалось, эти голоса звучали отовсюду. И только игуменья Мария Михайловна, спрашивая про огромное количество плесневого хлеба в подвалах, задавая вопрос, для чего мы его храним на столах в темноте, обращалась ко мне как положено.

— Досточтимая матушка Мария, я читала, что английский путешественник как-то заметил, что арабские конюхи собирают плесень с сырых сёдел и лечат ею раны лошадей. Он поделился своими наблюдениями с другом лекарем, тот тщательно обследовал плесень, опробовал её на морских свинках и выявил её разрушающее действие на палочку брюшного тифа. Не могу сказать, взяли ли это англичане на вооружение, но мы обязательно возьмём. И будем выращивать плесень, столько сколько её будет необходимо. Но пока её ничтожно мало, чтобы выделить то вещество, которое нам нужно.

— В таком случае, может, вас заинтересует подвальное помещение заброшенного корпуса, где несколько лет назад проживали послушницы. Мы его закрыли, леди Майерс. Мы считали, что плесень на стенах очень вредна для людей.

— Она бывает разной.

Нужно ли говорить о том, что мы с Дашей отправившись туда даже не подозревали масштабов поражения. Спустившись в подземелье надев маски и перчатки, мы в шоке обозревали скопище плесени на стенах и потолке.

— Прекрасная среда для этого гриба, почва вокруг строения болотистая сырая, огромная колония, — шептала кузина.

Позже Даша брала пробы по всему подвалу, номеруя место и, соответственно, баночку с плесенью. У нас не было времени выращивать бактерии и делать эксперименты в лабораторных условиях. Не было и условий для этого. Высушивая собранный материал в порошок, мы пробовали его сразу на ранах живых людей. Положительный результат показали пробы, взятые практически из болотистых луж, что образовались в земляном полу подвала; серо-зелёные, махровые Ц это было что нужно.

Замачивая отобранный и показавший хороший результат, материал в дистиллированной воде, делая настойки, методом проб и ошибок, мы останавливали воспалительные процессы компрессами и промываниями, методом проталкивания тонкой иглой шарика воска с прикреплённой к нему нитью, пропитанной в пенициллине глубоко в мягкие ткани заболевшего. Нужны были шприцы.

Хотелось верить, что всё делали правильно; найдя всё же место с особой плесенью, установив там чистые котлы с дистиллированной водой, срезав массу наростов, мы в естественной среде настаивали, а после и выращивали действительно пенициллин.

Приезжая на побывку к дочери, я с удивлением узнавала о её первом зубике. Девочка была весела и здорова и смотрела на меня испытующим взором, будто хотела сказать что-то неведомое и очень важное. Слёзы текли по моим щекам от понимания того, что чужая женщина выкармливает грудью моего ребёнка; молоко у меня пропало на третий день после моего обморока на операции.

— Я не вижу тебя неделями, прости, Анечка. Кровиночка моя.

Брала дочь на руки, она прижималась, обнимала за шею и затихала, будто и не дышала вовсе. Её запах, он сводил с ума.

о — я будто волчица, я смогу найти её, наверное, только по запаху, Господи, сохрани моё дитяп.

— Владимир Афанасьевич, умоляю, охраняйте имение, берегите детей, я не смогу зашивать раны бойцам, если буду знать, что в доме опасно.

— Ольга Андреевна, обижаете, имение непреступно. Повсюду охрана. Разве же я не понимаю…

А через неделю, меняя барона Берн-Калландера, отец Анастасии Владимировны вновь уезжал за раненными в сторону Москвы.

И только Хан смотрел преданно и практически не выходил из детской; через два дня я вновь была на своей передовой в госпитале и от моего сурового взгляда отводили глаза вновь прибывшие, боясь прочитать в них приговор.

* * *

Я не смотрела им в глаза, только раны, хинин, спирт, йод, опиум, бинты, кровавый понос и рвота, вши, давление, температура и переломы, это всё, что интересовало меня.

Я уже вовсе не мечтала об одноразовых перчатках и шприцах, о балах и встречи с супругой царя, прекрасной Елизаветой Алексеевной.

Десяток старых пар перчаток из тонкой кожи, спасали моё положение. Они дезинфицировались хлором, протирались спиртом, сушились, разминались и вновь шли в работу. У меня были ассистенты, медбратья и монахини…

Я не замечала, что вокруг меня практически всегда множество мужчин. Что барон сопровождает меня всюду, когда не находится в рейде с обозом.

Я просто дала себе установку выдержать эти месяцы; не спрашивала себя, что держит этого мужчину в нашей стране.

Просматривая ещё раз колотую рану на внутренней части бедра офицера, что привезли сегодня из госпиталя под Тверью я не могла понять причину нагноения. На первый взгляд лёгкое ранение осколками, видали и хуже, намного, но откуда высокая температура и до предела воспалённый шов?

Перечитывала документы, что отправили с ним. Его лечили сразу после боя. Промедления с ним не было, это нерядовой гвардеец. Высокое положение полковника обязывало докторов действовать незамедлительно. Заражение? Перчатки, маска на лице. Мысленно я это проверяла каждый раз. Я не имею права на риск, у меня дочь.

Фамилия до боли знакомая.

Ясно…

Перед глазами стоял список фамилий, тот из прошлого.

— Пётр Иванович, проводите и подготовьте господина полковника в операционной, я сейчас подойду.

Склонив голову, читала строки, что писал полковой доктор. Задумчиво перебирала факты в голове. Дарью Алексеевну не вызвать, она в операционной до вечера. Если мои подозрения оправдаются, то это, конечно, будет опять жуткая ситуация, как с тем генералом. Куда его класть? В какую палату? Мы не разграничивали по социальному статусу больных.

Перед тем как лечь на стол, он ловил мой взгляд.

— Сестра, неловкость какая. Молоденькая невеста Христа и вот осмотр личный, так сказать.

Картина была жуткая, он мог остаться без ноги. Нужно было принимать решение.

— Я не монахиня, граф, ко мне можно обращаться миледи, или госпожа баронесса.

— Миледи, про вас ходят легенды среди служивых? Это честь для меня…

— Не про меня, возможно, про мою кузину княжну Дарью Алексеевну Соколинскую.

Он хмуро молчал, пытаясь подобрать слова, высокая температура толкала на откровения, а, возможно, просто страх.

— Мы обручены были когда-то. До…

Я не хотела этого слышать. Всё пустое, слова Ч ложь. Поступки говорят сами за себя.

— Это всё теперь неважно полковник. Это бы до войны. Верно, Дарья Алексеевна и не помнит уже вас, она много времени после того посвятила медицине и переписке с врачами из Европы.

Посмотрев Петру Ивановичу в глаза, я кивнула.

— Мы вас сейчас погрузим в сон и вскроем рану. Её необходимо почистить.

Я понимала, что рискую, но выхода не было. Пётр мне помогал, мы работали слаженно, и зашедшая на минуту Даша с удивлением смотрела на мои действия, которые я повторяла заученно за ней. Она, конечно же, не узнала своего бывшего жениха.

Как она могла его узнать, если первый раз видела в жизни?

Так и есть металлический осколок от снаряда, он находился в ране ближе к кости. Пока не вычистила весь гной, не нашла его. А далее всё шло своим чередом.

— Соберите биологический материал с заражённого участка ноги больного, я сейчас отнесу его в лабораторию. Посмотрим, какая вытяжка нашего снадобья справится с этим.

В коридоре первого этажа было полно лежачих, только что привезённых из-под Курска. Те, бойцы, что практически были уже здоровы и ждали новой отправки на линию фронта, они помогали вновь прибывшим.

Это были наши будни, а ещё стирка, кипячение и глажка бинтов, постельного белья и вещей вновь прибывших, вечный горячий пар из прачечной и запах хлора.

Кухня разрасталась, обеспечивая завтраки, обеды и ужины всем, кто находился на территории монастыря. Уборка помещений, бесконечное мытьё посуды, замачивание её в щёлоке, никто без дела не сидел. Рабочих рук не хватало, монахини не справлялись и из города потянулись дамы. Их помощь была бесценна, мы же, в свою очередь, гарантировали крышу над головой и пусть не изысканное, но горячее питание по расписанию.

Война эхом доносилась до тыла, она проявлялась в нехватке продуктов, мыла, вещей, мужчин, работающих и заботящихся о своих семьях, в тревожном ожидании вестей с боёв.

А подводы с раненными всё шли и шли. К нашему сожалению, они увозили тех, кто мог в руках держать оружие, кто готов был после ранений вновь встать в строй и бить врага.

Перед отправкой в московскую область служивые приходили со словами благодарности и приносили цветы, благо их было много вокруг, ведь август, он уже подходил к концу. А мы, улыбаясь, просили собирать в полях исключительно ромашку. Уж больно отвар из неё вкусный и полезный.

И наши улыбки замирали на лицах. Ведь скоро сентябрь и Москва запылает, поразив этим весь мир. Оставляя потомкам славу непобедимого, не склонившего рабски голову города-героя.

* * *

События последних недель, они нагрянули удивительным образом; вдруг и сразу, и заставили нас с Дашей задуматься о будущем. Но по порядку. Пятнадцатое октября, неприятель должен был оставить Москву. Ещё два месяца и начнут поступать больные с обморожениями и воспалениями лёгких и бронхов.

— Миледи, ваше сиятельство.

Я слушала вполуха шёпот своего помощника Петра. Всё моё внимание было сконцентрировано на небольшом участке плесени, которую я подселила около недели назад в пробы с биологическим материалом заболевшего по всем признакам брюшным тифом бойца.

Мы из последних сил поддерживали таких больных, многие шли на поправку, но не все, монастырское кладбище увеличивалось в размерах. Итак, место вокруг плесени очистилось, на первый взгляд бактерии гибли. Но они ещё заселяли какое-то пространство, пенициллина было недостаточно.

Каким же образом ввести выведенный нами состав глубоко в мягкие ткани больному? Как сделать его достаточно стерильным для этого? Все наши попытки не дают должного эффекта.

— Ваше сиятельство.

Подняв глаза, я встретилась со взглядом неизвестной мне дамы в платье сдержанных тонов, с идеальной причёской и манерами. Она стояла у двери, не решаясь пройти дальше.

— Как вы оказались в лаборатории мадам, представьтесь. Вы не должны здесь находиться.

Не слушая её оправдания, думала только об одном; вежливо вывела женщину из лаборатории.

— Пётр Иванович, я же требовала от вас исключить посещение кем бы то ни было запретных комнат. Мне нужен на дверях засов. Я работаю с опасным вирусом. А тут люди разгуливают как по мостовой.

Уставшая, зависнув в своих думах, не обращала внимания на тишину в коридоре.

— Леди Майерс, я могу остаться с вами наедине?

Молча шла в кабинет, удивлённо замечая ещё дам и мужчин. Нужно выделить комнату для посетителей. Только где её взять? Ожидала неприятных просьб от дамы, возможно желающей разместить своего мужа или жениха в отдельных палатах.

— Прошу всех покинуть приёмный покой, ещё вчера здесь находились больные дизентерией.

Не повышала голоса, обращалась только к Петру. Я привыкла к выполнению всех моих просьб.

Ах, да дама… мы сталкивались с таким на постоянной основе, с просьбами. Однозначно отказывая всем. Только лишь из-за того, что просто на просто у нас не было таких возможностей. Не было отдельных палат для высокородных господ.

Она представилась графиней Головиной, а я, не зная царского двора и всех его представителей, молча снимала перчатки, а после и маску с лица. Мыла руки, обрабатывала их спиртом.

— Я предлагаю вам сделать то же самое, сударыня, уверяю вас лаборатория действительно место не для прогулок.

Сливая ей воду на руки из пузатого кувшина, передавая чистое полотенце, а затем и спирт, услышала фразу о том, что она особа, приближённая к царской семье, а особенно к царице Елизавете Алексеевне.

— Слушаю вас Варвара Николаевна, но если вы пришли просить за очередного очень важного и родовитого нашего пациента, я сразу хочу сказать, что у нас нет возможностей предоставить отдельные комнаты благородным больным.

Она внимательно следила за всеми моими действиями, слушала слова и не отводила пытливого взора.

— Я должна увидеть всё своими глазами. Я для этого здесь. Что за тарелочки были у вас в том стеклянном ящике? Что это за комната?

— Для чего это вам? Что вы желаете увидеть?

— Княжна Соколинская, она… мы были с ней знакомы прежде.

— Она сейчас в операционной. Я её кузина и могу ответить на многие ваши вопросы.

— Кто учредил этот госпиталь?

— Род князей Соколинских и купцов Александровых, мы уведомляли об этом правительство. Владимир Афанасьевич сейчас в очередном рейде, он отправился в Подмосковье за раненными.

— Нам докладывали, что эти семьи перед началом войны отправились в глубинку и что у леди Майерс родилась дочь.

— Нет, Варвара Николаевна, мы отправились вверх по Волге, по всем деревням, принадлежавшим купцу Александрову, собирать ополчение из крестьян. Нас снова оговаривают, и я даже знаю кто.

Моя улыбка была просто улыбкой, честно без доли сарказма.

— Госпиталь заработал в первый день войны и это заслуга только наших семей. Мы были готовы принимать раненных, а также готовы вывозить их с поля боя. А дочь у меня действительно родилась. И она сейчас под Санкт-Петербургом с прабабушкой, нянями и кормилицами. Мы не нарушали приказа Его Величества и не проживаем в Северной столице.

— Я хочу видеть, как всё здесь организованно.

Она намеренно игнорировала мои речи о положении нашей семьи, требуя взамен полную открытость. Это раздражало.

— Для чего? Это небезопасно и прежде всего для вас лично.

— Меня послала Её Величество.

— Возможно, и так графиня, но поймите меня правильно, после того как оговорили моего покойного дядю, князя Соколинского, я не верю никому в этой стране. Без письменного на то распоряжения государыни Елизаветы Алексеевны я не смогу вас провести по госпиталю. Многие раненные в бессознательном состоянии в виде, в котором они, возможно, не посчитали бы возможным предстать перед вашим взором и взорами сопровождающих вас дам. Это не Летний сад для светских прогулок. Вы заметили всюду охрану? Люди беззащитны, они сломлены произошедшим с ними, я не смогу их вам показать в таком виде. Это вопрос профессиональной этики. Смею вас заверить, на территории госпиталя и монастыря в целом, нет представителей вражеского войска. Это может подтвердить настоятельница, матушка Мария. Списки всех, кто подлежал излечению в стенах этого здания, есть в том числе и у неё. Скажем так, этот госпиталь негосударственного подчинения, он частный. Основная его цель — прежде всего оказание медицинских услуг без получения прибыли.

Она слушала, упрямо не отводила глаз, возможно что-то, не понимая из сказанного мною. Слушала, не веря, что ей придворной даме, первой фрейлине отказывают.

Я же молчала, выжидала, когда гостья изволит удалиться.

— Медицинский совет при правительстве считает ваши действия неправомерными.

Это возможно был её последний аргумент, которым важная дама собиралась дожать меня. Но верно дожимать меня было уже больше некуда.

— Медицинский совет не отправил на нужды нашего госпиталя ни копейки. Если выйдет указ за подписью главы правительства о закрытии госпиталя, мы закроем его и передадим всех людей, находящихся в данный момент на лечении в указанное в приказе место. Оборудование операционных со всеми инструментами мы готовы продать за определённую стоимость, это частная собственность семьи. Ведь всё имеет свою стоимость, как вы понимаете мадам графиня. Также мы предоставим совету фамилии всех, кто так или иначе способствовал развитию госпиталя. Поверьте, со многими бывшими раненными в высоких генеральских чинах, которые проходили у нас лечение, а после пожелали выступить меценатами, вам придётся объясняться самостоятельно.

Я не испытывала к ней антипатии, просто говорил факты.

— Ваша кузина, она после… уедет в Муром?

Её голос был осторожен, я читала эту раскрытую книгу и ко мне приходило понимание, что передо мною сидит дама из общества, в котором я не хотела бы точно находиться.

— По окончании зимы тысяча восемьсот тринадцатого года мы планировали перебраться в Женеву, княжне Дарье Алексеевне предложили возможность преподавать хирургию в тамошнем медицинском университете. Ей, разумеется, нужен будет переводчик в моём лице. Вся семья уже готова к переезду. Предстоит большая работа Ц составление учебной программы, лекций для занятий, а затем перевод всего этого на английский язык.

— А вдовствующая княгиня?

— Их две у нас Александра Васильевна, наша бабушка, а ещё супруга князя Николая Ц Анастасия Владимировна с сыном, мы все уедем в Женеву. Опальные Соколинские, оклеветанные и раздавленные, не доставят более хлопот, уверяю вас. Мы просто отдаём свой долг родине, не в силах отсиживаться в тылах, слушая досужие сплетни, допустим, о царской семье той же графини Стенбок. Удивительно, но я сегодня сказала вам слишком многое, всё остальное, как говорится, по протоколу только через официальную переписку, где я буду взвешивать каждое своё слово.

Женщина была, мягко говоря, шокирована.

— Ваш русский язык, я не всё поняла.

— Все находят его особенным Варвара Николаевна. Ну что же я такая какая есть. Я не прошу меня любить, меня устроит просто должное уважение.

— Граф Астахов, Анатолий Степанович, жених Дарьи Алексеевны…

— Я осмелюсь перебить вас, но у княжны Дарьи нет жениха. Он очень давно расторгнул с ней помолвку и как я слышала, весьма выгодно женился. Дарья Алексеевна свободна от обязательств брачного характера, и на сегодняшний день не готова принимать решения в этом направлении.

На этом все заготовленные вопросы, вероятно, были заданы, и я проводила женщину практически до монастырских ворот, возле которых её ждал экипаж и сопровождение. Понимание, что это ещё не конец не покидало сознание.

о — … нужно предупредить Дашу, она говорила про Женеву, но как-то очень нерешительно, нужно сказать всем, что по окончании зимы мы продадим клинику и покинем странуп.