Глава 8

Той ночью мы уснули только под утро, крепко прижавшись к друг другу. В глубине наших сердец таились надежда на лучшее. Мир замер, словно задерживая дыхание вместе со мной пока, я долго слушала шёпот Даши о наших судьбах.

— Не бойся смерти. Конец, это всегда начало чего-то нового. Мне кажется, это так волшебно начинать всё, заново не помня о прошлом.

— А мы?

— Мы другие, Оля, мы всегда будем знать истину о тех, кто нас предал. Просто, когда твоя душа как птица встрепенётся и поймёт, что пора; когда желание своим уходом причинить боль тому, кто когда-то поступил подло, будет непреодолимо; настраиваясь на будущее; видя это, будущее мысленно; ты должна понимать, что это будет новое время с тобой в том возрасте, в котором ты уходишь, и оно совсем для тебя будет неизведанное.

Представь свою бабушку Алекс в нашем двадцать первом веке. Адаптироваться будет очень сложно. Вклиниться же в энергетические потоки Вселенной будет ещё сложнее, обычно эти души после часто болеют. Но отчего-то у них нет выбора, и они уходят туда, где им кажется, что лучше.

Всё проще с прошлым, мы знаем его историю. Причина в том, что когда мы скользим в него, то как бы отгоняем время вспять в отношении себя для миллиардов граней Вселенной, то есть возвращаемся в то её состояние, в котором она каким-то невероятным образом может дублировать реальности, оставляя при этом причинно-следственные связи тех или иных событий и различая эти ветки по разным случайностям.

Например, твой супруг из этого времени, лорд Ричард Майерс, отправившись в сражение, предположительно затонул на военном судне Объединённого Королевства. Пред нами причинно-следственная связь: грубо говоря, отправился в сражение — погиб. Не отправился, не погиб бы.

А случайность — это затонул он или всё же нет. Вот именно такие случайности отличают одну ветку реальности от другой. Получается, чем больше случайностей, тем больше отличий. И вот именно эта параллель приняла нас, так как вероятно в связи с какими-то случайностями в этом мире мы смогли заменить наших двойников. В этом и есть суть параллельных миров — реальностей Вселенной: каждый раз реализуется новая ветка событийности.

Понимаешь, это ещё круче, чем «эффект бабочки», сам факт нашего перемещения в прошлое уже вносит изменение в него, обеспечивая другое будущее.

— То есть своим перемещением мы как бы открыли новую ветвь событий?

— Так и есть душа моя, так и есть. Но об этом знаем только мы. Вроде как сторонние наблюдатели, но никак ни те, кто находится внутри всей этой системы. Как ни странно, приживаясь, мы тоже становимся частью этой системы и перестаём быть наблюдателями. Это становление, очень сложная часть нашего бытия.

— Так мой супруг, лорд Майерс жив или нет?

— В письмах, что получила твоя бабушка от тебя же, он значится без вести пропавшим.

— Если я ей писала, то где я та, что писала? Осталась в другой параллели?

— Осталась, давай спать.

— А Георг?

— Георг, сполна познает боль утраты как своих «сокровищ», так и тебя лично. Ты будешь значиться в списках без вести пропавших людей, а он будет искать, не находя покоя, будет узнавать от врача в женской консультации предположительный день появления своего ребёнка на свет и вновь будет искать, делая запросы во всевозможные инстанции. Но это не должно тебя волновать, так как выбора, думаю, у нас не было. Принеся в дом то, что ты нашла в «объективе» Георг уже на тот момент подставил тебя под удар судьбы, наверное, сейчас уже сильно жалея об этом.

* * *

Весь последующий месяц мы отдались в полной мере деревенской жизни начала девятнадцатого столетия.

Что же касалось меня, то рано просыпаясь и любуясь из окна комнаты на открывающийся вид нашего практически уже убранного поля и сада, наконец осознавала произошедшее со мной.

Оно приходило словно толчками, ясными, как солнечные лучи. Раз! И в этот момент я здесь и сейчас. Будто проснулась. Но я и не спала. Просто яснее стала видеть и понимать действительность именно в эту долю секунды.

Возрождение.

Это были короткие моменты. Именно в эти минуты я была предоставлена сама себе. Наблюдая за крестьянами, которые уже заканчивали убирать остатки урожая картофеля и других овощей я могла уже различать их, вспоминая имена.

И вновь!

Осознание. Вот она я и мир вокруг.

А далее я спешила в душевую комнату, что располагалась возле кухни. И совсем по-новому уже смотрела на лестницу, подмечая всевозможные мелочи.

Приводила себя в порядок, рассматривая в зеркало, будто незнакомку. Черты лица стали острее, взгляд… изменился.

Жданка помогала мне как могла, боясь сказать что-нибудь не так. Девчушка лет семи была в статусе крепостной, но, наверное, не осознавала ещё всего ужаса своего положения. А, возможно, просто не понимала, что может быть и по-другому.

Тёплая вода лилась из бочки, закреплённой под потолком, она была всегда тёплой потому как её расход восполнялся из большого чана, закреплённого над печью. Брусок мыла с изображением герба города, где его изготовили, благоухал запахом ромашки. Даша просила быть с ним экономней.

Перекусив, практически на ходу, выпив кружку парного молока и заставив это сделать свою так, сказать маленькую камеристку, взяв ломтик свежеиспечённого пирога с яблоками и творогом, мы спешили к бабушке. По уговору с кузиной Дарьей бабушка Александра Васильевна была под моим чутким наблюдением.

От её внимательного взора не было мне спасения. Она подмечала всё: моё смущение и неумелость, незнание русского языка в его старинном произношении. Читала я, запинаясь, таращась подолгу на букву «ять» то есть Ѣ, которая была практически во всех корнях и других случаях, но при этом не несла никакой фонетической нагрузки.

«— … не вижу в ней никакого смысла, эта зараза создана, чтобы путать нормальных людей».

«Т» писалось как «m» не только в курсиве, но и в обычном шрифте. Я привыкала, она же наблюдала.

— Мне проще это сказать на английском языке, бабушка, — старалась хоть как-то объяснить свои неумелые попытки прочитать продолжение романа, что начала вчера читать перед сном для нас Даша.

— Я вижу, mon ange, только скажи, куда смотрела твоя матушка? Ты вовсе не знаешь французского языка, плоха в языке своей родины, не музицируешь и не вальсируешь. Образование никудышное. Будь жива Варенька я бы ей всё сказала о твоём воспитании. Зачем она только решилась на ещё одну беременность?

— Лорд Стефан Сегрейф — он благороден и учтив и так был несчастен, когда матушка покинула нас.

Взгляд бабушки был суров, она из-под бровей смотрела на нас с Жданкой, и не хотела даже слышать про виновника того несчастья, что случилось с её дочерью.

Поймав испуганный взгляд деревенской девочки, стараясь защитить уже не только себя, но и её, твёрдым голосом отстаивала свои позиции уже который день:

— Вы не правы Александра Васильевна. Я прекрасно говорю и пишу на английском языке, знаю математику и хорошо управляюсь с цифрами, а ещё я начала писать ваш портрет. Посмотрите мои зарисовки. Матушка Варвара развивала во мне то, к чему я сама тянулась. Допустим к знаниям о расположении стран и материков и исследованиям мореплавателей, истории государств и управлению финансами.

А далее я без устали рассказывала ей о Робинзоне Крузо, который в результате кораблекрушения попадает на необитаемый остров, где проводит двадцать восемь лет своей жизни. Мы искали на карте этот самый остров, затерянный в океане, и впечатлялись тому, как огромен мир.

Дневной чай, было любимое время, бабушка практически дремала иногда, расспрашивая меня про Лондон, про моего супруга, а затем мы долго собирались и наконец-то выходили на прогулку перед обедом.

Опираясь на мою руку и всматриваясь в солнце, осеннее и не такое уже тёплое она переводила снова взор на моё лицо.

— Кто ты дитя?

И я замолкала, не в силах прервать эту связь и сказать правду. Нужна ли была правда ей сейчас? Где она, эта самая правда? Слёзы, уже готовые, проявится могли верно многое сказать ей. А ещё признания, сорвавшиеся с губ. Не было сил более обманывать женщину, которая так истосковалась по любви. Но ведь, по сути, я действительно её внучка, только из далёкого будущего…

— Верно ты ангел, дарованный мне свыше под старость лет. Господь услышал мои молитвы. Девочка моя.

И её пальцы касались моего лица.

— Оленька.

А яблоневый сад, теряя листья, будто оставаясь вечным свидетелем времени, лет и воспоминаний принимал свою судьбу в уверенности, что каждая осень — это новое начало, новый цикл, тонкая и многогранная метафора жизни. Он точно был уверен, что, когда последний лист покинет свою ветвь, придёт время спокойно заснуть, баюкая надежду на возвращение весны и новых возможностей.

— Бабушка… мы с кузиной Дашей вас так любим.

Я прижималась щекой к её ладони, отчего-то до конца веря в правдивость происходящего. Любя её уже по-настоящему.

«— … в этой реальности она только моя, как мне нравится проводить с ней время».

А далее накрывая на стол и наливая в супницу наваристые щи уверенно утверждала, что никому из прислуги не дам прервать это наше время с ней наедине. Что все уехали действительно в Муром, где нас ожидает уютный дом и, конечно же, масса развлечений.

— Оленька, а что приглашения? Графиня Стенбок, Сара Яковлевна не прислала ещё? Её домашние театры в большой моде в Муроме.

— Так верно они в Муромском имении и собрались, приглашения те. Мы то совсем уже припозднились, сентябрь уже концу подходит. Сергей Фомич за подводой отправился на ярмарку в Подмосковье, ещё немного и мы в дорогу соберёмся. Посмотрите какова сегодня гречка, просто красота. А карась, да запечённый в печи со сметаной. Уверяю вас, everything will be just fine (англ.)(всё будет просто прекрасно).

Жданка крутилась рядом всё время, внимательно слушая мои рассказы и пытаясь повторять английские слова, но кушала на кухне вместе с матерью.

Рассматривая мои зарисовки стариной усадьбы в которой жили, мы ожидали кузину Дарью, что вернулась с поля и приводила себя в порядок. А после обеда мы шли в опочивальню. Далее Александра Васильевна изволили совершать свой дневной сон, часа два с небольшим; это время я тратила на помощь Даше в наших сборах.

* * *

Этот день был совершенно обычным. Единственным исключением было то, что бабушка Алекс уснула в моей спальне. Дневной сон сморил её именно в этой комнатке, обращённой всеми окнами на юг.

Занятые разборами остатков тканей, лент, кружев и дорогих когда-то нарядов, которые можно было распороть, отстирать, разгладить и дать им другую жизнь, мы не успели толком пообедать.

Княгиня была увлечена вместе с нами, и довольствовалась чаем и кусочком очередного пирога с фруктами. Жданка подавала ей ленты, которые сворачивала в клубки, а бабушка очень аккуратно укладывала всё в короба. Эти богатства мы нашли на чердаке, лежащими в неплохих ещё дорожных сундуках, которые нужно было привести в порядок, отмыть и отремонтировать.

Бабушка на какие-то мгновения забывалась и вспоминала Николеньку, младшего брата моей матушки Варвары. Всё говорила о его службе на Кавказе, вспоминая подробности.

Удивительно работала её память, избирательно, если можно, так сказать. Она помнила фамилию его командира, офицерское звание своего сына, фамилии полковых друзей. Но напрочь не хотела говорить о том, что тот самый Николенька является причиной всех бед рода Соколинских. Проиграв в карты всё что можно, он пустился во все тяжкие, а после того как был замечен в ухаживаниях за фавориткой молодого царя Александра, был выслан его приказом на Кавказ, где и погиб геройски в схватке с горцами.

— Мне приказчик рассказывал, что продано было всё, чтобы с долгами князя Николя расплатиться. Что не жила с тех пор княгиня Соколинская в Муроме, там дом пустой остался стоять, в нём и жить-то невозможно, оказывается. Его не смогли продать только из-за того, что он отписан отцом княжне Соколинской Дарье Александровне, которая благодаря своему дяде осталась бесприданницей: а вследствие этого так и не вышла замуж до тридцати лет.

— То есть тебе?

— Да, Оля, мне. В монастыре я пробыла всё это время, стыдно было от людей за такое, да только постриг не приняла, вернулась. А твоя матушка вышла второй раз замуж за английского лорда, только потому, что влюблён он был сильно и не волновало его, её приданное. Он и с долгами помог расплатиться семье.

— Так как же мы в Муром поедем, если дом там в жутком состоянии?

— Здесь оставаться тоже нельзя, и в Питер нельзя, семья в опале. Государь и слышать про нас не хочет. Писала я с просьбой о возвращении в Северную столицу, отказ получила. Да и не протянем мы там, отдали свой шикарный дом князья Соколинские за карточные долги единственного наследника. Ты ведь знаешь хорошо историю. Времени мало осталось. Как бы нам этого ни хотелось, война начнётся и через год от этого имения в деревушке под Москвой тоже практически ничего не останется.

А в Муроме, одно утешает — большой каменный дом есть, который нам нужно будет обустроить и ждать твоих родов. Все крепостные предупреждены, семьи едут с нами. Я не оставлю людей на погибель. Прокопий вон даже улики с пчёлами собрался забрать, говорит дом в Муроме на берегу Оки стоит, всё разместим, а на зиму в омшаник спрячем. И бурёнка тоже с нами отправится. Мы не спеша. За неделю управимся.

Я поражалась её целеустремлённости.

— Дашенька, а сердце. Одышка?

— Знаешь, вроде как лучше. Стараюсь вовсе не думать об этом. Врачи не торопили с операцией в Питере, а после всё как-то завертелось. А в этом времени и вовсе нормализовалось. Травница Марфа травы и взвары готовит, и ладно вроде всё.

— Не оставляй её в деревне, как же я рожать буду? Без врачей-то?

— В городе повитуху найдём. Не переживай. Когда срок то ставили

— Примерно второго апреля.

— Одна тысяча восемьсот двенадцатого года?

Замерев, я не верила тому. Ребёнок, он совсем другого века жителем должен был быть. Вот… вам и случайности.

И всё же, в тот день, укрывая бабушку пледом и собирая с покрывала остатки лент и кусочки мелких ниток от отпоротых шикарных юбок платьев-панье, я решилась ещё раз осмотреть чердак.

Дальний угол которого был так и не разобран. Это было нужно сделать обязательно. Телеги постепенно грузились и мебели становилось всё меньше и меньше в доме. Нужны были ещё сундуки для укладки текстиля и посуды. А ещё хотелось найти что-то из верхней одежды, вышедшей из моды.

Перешивала я такие вещи быстро. Намётанный глаз художницы быстро отметал ненужное. Ткани стирались, отглаживались чудным, тяжёлым утюгом, а затем просто отдыхали на столе под лучами дневного солнца. А после, вечерами, ваялась заново новая необходимая вещь. Мне помогали женщины из деревни. Мы собирались в одной комнате, и наши стежки были ровные, а не выношенные когда-то вещи богатой барыни Александры Васильевны Соколинской получали сейчас вторую жизнь.

Отшивались и реставрировались юбки и рубахи, жилеты и штаны, тёплые накидки и жакеты, не только для нас с Дашей и бабушки Алекс. Я не представляла, как допустим, тот же пасечник, добрейший души человек отправится в дорогу в своей ветхой рубашонке и жупане с чужого плеча, вытертом и дырявом.

— Ждана.

— Миледи?

Девочка присела в реверансе.

— Умничка, моя, в этот раз реверанс получился очень изящно. Следи за бабушкой Александрой, не оставляй её одну. Я поднимусь на чердак, а после проветрю спальню княгини, и мы наведём там порядок с твоей матушкой.