Глава 9

Мой сегодняшний путь на самое верхнее и нежилое помещение в доме деревенской усадьбы Соколинских был совершенно несравним с тем, который я проделывала, отчаявшись найти спасение, месяц назад, в двадцать первом веке.

Ступенями неокрашенных лестниц, их скрипом затрагивая самое потаённое в душе, проносятся видения прошлого. Поток времени оставил детали воспоминаний, тихо шепчущих свои таинственные истории:

«Ах, эти домашние театры конца восемнадцатого и начала девятнадцатого века. Они имели своей целью занять невинным и самым весёлым образом общество и участвующих, вовсе не претендуя на искусство. Ведь на сцене можно было позволить себе всё что угодно, в том числе и яркое проявление эмоций».

Дамам и господам было откровенно скучно в деревне, и театр стал ещё одной возможностью разбавить серые и однообразные будни. Этот невинный флирт и буря страстей во время представления; нам верно не понять людей прошлого. Но тем не менее к премьере домашнего спектакля готовились чуть ли с Нового года. Выбирали произведения и распределяли роли, а главное, отшивали костюмы. И это сейчас меня интересовало больше всего.

Я смотрела в зале домашнего театра княгини Соколинской на мраморного мальчика, согретого лучами осеннего солнца, проникающими через окно со снятыми портьерами. Ангел мне отчего-то очень приветливо сегодня улыбался, и я совершенно не понимала той истерики, что приключилась со мной месяц назад.

«— … и вовсе не мёртвые у него глаза, а очень даже выразительные, мы обязательно заберём его с собой, и ту решётку возле камина в форме раскрытого, большого хвоста павлина и главную люстру в гостиной».

Основное, что тревожило меня на сегодняшний день это насущные проблемы нашего с Дашей небольшого семейства, а ещё люди, за которых мы были в ответе.

Крепостные.

Господи, могла ли я подумать, как изначально мне будет очень сложно стать хозяйкой для них и смотреть из-за стыда за своё барское положение Сергею Фомичу, мудрому и пожилому мужчине, в глаза. Проживший несладкую жизнь, служивший бабушке Алекс верой и правдою, не раз поротый ею за провинности, он склонил предо мною голову в первое же утро. Я улавливала встревоженный шёпот его губ:

— Миледи, — а после его глаза с надеждой смотрели на дорогие золотые изделия, что не успела я снять с себя в первый день после перемещения.

* * *

— Заедем во Владимир, обменяем хотя бы один наполеондор, что равен сорока французским золотым франкам?

Советовалась со мной Дарья. И в то же время будто спрашивала разрешения, а далее понимая, что ситуация неловкая, замедлив тему разговора, продолжала:

— Хотела сразу на Муромский тракт выйти, но лучше задержаться на день в пути, нежели затем оставлять хозяйство и вновь ехать в Москву или во Владимир.

— Я поддержу тебя в любом твоём решении, Дашенька. Через месяц холода придут. Не солить же нам эти золотые. Нам нужно успеть обустроить дом в Муроме и спрятать весь урожай в тёплые подвалы. А ещё разместить бурёнку и несушек как-то. Я даже не представляю возможно ли это сделать в большом городе.

Всё это всплывало в памяти, когда я поднималась по круговым ступеням, что были выложены будто веером.

«— … какая старина, что за умелец делал эту лестницу»?

В пустующих чердачных просторах, где позабытые вещи пылятся на старых стеллажах годами, мерцает неуловимое свечение забытых событий. Пыльные периодические издания, старые книги и брошенные за ненадобностью вещи втайне хранят свои истории. Душа болела и мысли не давали до конца забыться. Буквально всё, хотелось сохранить в первозданном виде, и прежде всего очень было жалко усадьбу и деревеньку.

Доносившиеся звуки с улицы в который раз мне говорили о том, что погрузка идёт полным ходом. Бартером, услуга за услугу, были починены в ближайшем соседнем хозяйстве две телеги и упряжь. За эту работу мы рассчитались мёдом диких пчёл, который дед Прокопий качал в начале лета и вспашкой на зиму части чужого поля купленными рабочими лошадками — тяжеловесами. Запас серебра, что Даша выручила за свои украшения после своего перемещения из двадцать первого века, подходил к концу.

Я оттащила в сторону детскую люльку, в которой вероятно не одно поколение князей Соколинских пестовало своих новорождённых деток и наконец-то сдёрнула старое пыльное покрывало с хлама, что явно застоялся на удалении. Мечтая увидеть сундуки, наполненные не выношенными театральными костюмами, я замерла в нерешительности.

Потому что уже видела эту картину!

Дыхание остановилось.

Как же так?

— Оленька…

Послышался вкрадчивый голос Георга. Он доносился будто сквозь века. Ногти вонзились в ладони. Я с усилием сжимала кулаки. Хотелось, птицей взвиться и, став маленьким, юрким соколом спрятаться в привычном, большом мегаполисе в будущем, забиться в щели людских гнёзд-квартир в высотках.

Не знать соседей не выходить на улицы, общаясь с миром только через социальные сети и приложения в гаджете. Пространство вокруг пошло рябью.

«— так устроено, что ты уже не сможешь вернуться в ту точку, из которой, ушла, она будет другой, ты затеряешься в параллелях, возможно, мы не встретимся более…».

Слова Даши, они вовремя застучали в сознании отбойными молотками, прося одуматься.

'— они зависят от меня, Господи, с моим уходом у них в разы уменьшатся шансы на достойную жизнь, да просто на выживание. Все эти люди, что поверили мне.

А главное, я разобью сердце бабушке, она не переживёт моё исчезновение'.

Вздох! Аккорд! Высокие звуки вселенского океана отчётливо звучали у меня в сознании. Выдох!

Только не поддаться тем ощущениям.

Лёгкость и чувство полёта обманчивы. За всё приходится платить.

Что в том сундуке? В единственном, стоящем на полу? Оставим картину без внимания. Про Москву на её изображении расскажет Даша.

Вздох!

Какая крышка тяжёлая.

Выдох!

Шаги. Они спешили наверх. Встревоженные, опасающиеся неизбежной потери.

— Оля, мне показалось! Этот запах большого города.

— Нет, не показалось. Паника, предупреждать нужно, но я справилась. Откуда это?

Я кивнула на картину.

— Она уже несколько лет здесь стоит, местный художник писал и оставил. Говорил, пропорции нарушены.

— А там в будущем?

— Тоже она… я объясню.

Кивала, слушая её голос, понимая, что не оставлю, не брошу. Их. Прикипела. Только не смотреть на изображение картины, не слышать глубокие и любимые когда-то нотки в голосе такого далёкого мужчины.

А после, удивлённая я вытаскивала маленькие и большие вышитые подушечки, лежащие горой в сундуке. Потёртые и затхлые. Засаленные чужой кожей и, возможно, ни разу не стиранные.

— Я нашла ещё один сундук, пригодится для переезда. А это что за чудачество? Кто коллекционировал всё это? Просто хлам с истлевшим пером внутри. Уверена, что в некоторых из них жили мыши или крысы зимой. Фу!

— Оля, осторожно инфекция. Это всё нужно сжечь. В твоём положении это опасно, ступай вниз купаться. Не притрагивайся ни к чему руками, особенно к лицу и глазам. Возьми щёлок в горшке, для ещё одной стирки белья приготовили.

— Даша, подожди не так шустро.

Рука, привыкшая натыкаться на перьевые думки, ощутила на ощупь нечто другое. Внутри этой небольшой подушечки, грязной и выгоревшей, было кроме пера ещё что-то. Неплотная обивочная ткань с инициалами княгини Соколинской хранила вроде как… документы? Я доставала уже из фартука ножницы, лёгкие и удобные, будто предназначенные специально для разрезания ниток на швах.

— Оля! Перо! Оно будет всюду.

— Тихо. Дашенька. Тут явно нечто другое. Подойди и помоги. Я не буду делать слишком большой надрез, перо если и вылезет, то немного. Ты только руку просунь и вытащи. Там нет никого живого. Ш-ш-ш, не бойся.

Её глаза стали огромными, а сжатый кулак вытащил пожелтевший сложенный лист бумаги.

— Там в перьях есть ещё.

— Объявителю сей государственной ассигнации платить ассигнационный банкЪ двадцать пять рублей ходячей серебряной монетой 1810 года. Сколько печатей и подписей. Что это?

— Я говорила тебе — ассигнации. Они обесцениваются с годами. Долг России перед Голландией возрос, я слышала эти разговоры в Москве, но пусть даже за неё мы выручим двадцать рублей серебром — это большое подспорье для нас. Господи, отчего они вшиты в подушку, во что ввязался когда-то Николай?

— Ты уверена, что эти бумажки, всё равно что деньги? И что их туда разместил именно Николай? А если бабушка? И забыла?

Она кивнула в согласии и запустила вновь руку в прорезь на подушке. Непонятно на какой из моих вопросов, она ответила этим удобно-универсальным и таким понятным движением головы. Но это было уже вовсе не важно.

За полчаса наших трудов сумма, которую мы сможем получить в банке при условии, что нам выплатят её копейка в копейку, увеличилась практически в сто раз. Они были разные. Самые дорогие с надписью о ста рублях на бумаге белого цвета, никак не хотели покидать мои пальцы.

— Нам действительно выдадут эту сумму серебром?

— Не думаю, Оленька. Не в это время. Я не видела, как таковых банков в Москве. В стране, как я поняла, действует двойная денежная система. Но мы всегда сможем расплачиваться ассигнациями, получая сдачу также в бумажной валюте. Мы скажем, что это твоё.

— Почему сразу моё?

— Потому что ты приехала к бабушке из Англии. Страны — союзницы в будущей войне с французами. Ты состоятельна, просто оттого, что твоя матушка выходила замуж за очень благородного лорда, который погасил все долги нашей семьи. Я же, в свою очередь, провела все эти годы в монастыре. Откуда у меня может быть такое состояние?

— Из подушки. Бабушкиной.

Грязные и уставшие мы заговорщицки улыбались, может быть оттого, что будущее уже не казалось нам таким пугающим.

— А ещё потому что у нас просто нет другого выхода. Их нужно как-то вывести на свет божий, ведь не могут же Соколинские всю жизнь быть нищими.

Убедившись, что в других подушках с пером внутри ничего подобного нет, прихватив свою находку, мы спустились на первый этаж. Хотелось объявить сегодня банный день. Но ждать, когда протопят небольшое строение на заднем дворе и наносят туда из колодца воды, совершенно не было времени.

— Попаримся в баньке перед отъездом, а сегодня пошли, я тебя в душевой отмою.

Даша была настроена серьёзно.

— Только спрячем нашу находку в кабинете.

На её рабочем столе была масса бумаг, счетов, писем и ещё чего-то старинного, и удивительного. Огромные тома книг в кожаных переплётах, солидные и увесистые внушали доверие.

— Как ты умудряешься писать в документах и вести учёт таким непривычным русским языком? Что это?

— Наклонись и прочти, если разберёшь почерк. Писал по видимости секретарь господина советника. Только в руки послание не бери. Мы сейчас же идём в купальню.

— Приглашение на охоту?

— Сосед приехал в дальнее имение. Надворный советник Ахшарумов Сергей Дмитриевич. Богат, любитель старины. Вдовец. Московские бояре, они любят охоту, знаешь ли, вот и прикатили за впечатлениями, скуку развеять. Я смотрела, в библиотеке записи бабушки Алекс, она вела учёт нужным знакомствам: сосед наш благородный и весьма почтенный мужчина, завидный жених, так сказать, но… «не чета нам князьям». А это приговор, дорогая.

— Ты же откажешь им? Я не желаю сейчас знакомств и общества чужого. Я вовсе не запоминала соседей, о которых ты мне рассказывала долгими вечерами.

— Конечно, Оленька. Весь окружающий нас мир должен уважать твою скорбь по пропавшему без вести супругу. Я обязательно отпишусь ему сегодня. Занятное это действие, хочешь, приходи, поможешь; вначале знаешь, ли, черновик подготавливаю, а затем вывожу пером, как на чистописании.

— Пером и я смогу, баловалась когда-то, а вот ошибки и новые буквы в алфавите, это ты сама.

— Договорились.

Её мягкая и спокойная улыбка, словно хранила мысли, таинственные и неведанные. Она явно что-то не договаривала.

И уже после купания и обсуждения новых фасонов в верхних одеждах для нас с Дашей; работы в пошивочной мастерской, которую создали мы в самой светлой комнате, и вечернего чая с бабушкой; собираясь ко сну, а значит, проведя практически весь кусочек оставшегося дня в заботах, я задала интересующий меня вопрос:

— Ты написала черновик?

— Да. Пойдём, попробуешь переписать всё на чистовик и завтра отправлю Сергея Фомича в имение Ахшарумовых.

— Ты встречалась с ним?

— И так, можно сказать. В начале лета я проверяла всходы картофеля, а он верхом проезжал мимо, полем, что раскинулось недалеко, в окружении гостей: прекрасных дам и соседей — кавалеров. Просто кавалькада, знаешь, как в историческом фильме.

— И?

— Его приветствие было вежливым, но не лишено снисходительной иронии и сарказма. Интересный мужчина. Но как сказала бабушка «не чета нам князьям Соколинским». Выше голову Оленька, мы обязательно прорвёмся. Господи, как красиво у тебя получается.

Она явно уходила от ответа.

«— бесприданница, это, наверное, как страшное и очень позорное клеймо в это время. Как Приговор»…