Глава 10

В тишине осеннего леса, пожелтевшие листья медленно и как-то по-особенному нежно падали на землю. Создавая ковёр из влажной, золотистой и багровой листвы, они будто выполняли неизбежное, предначертанное свыше: природа в единении с осенью готовилась ко сну. Солнце, как уже сейчас оно было желанно!

По мере того как дни всё сильнее становились короче, и утренняя прохлада ощущалась более сильно, лес начинал терять свой золотой оттенок. Небо, кажется, всё чаще становилось серым и тусклым, словно подстраиваясь под общее настроение. По мере того как осенний ветер шептал свои печальные песни, леса постепенно лишались роскошного золотого убранства.

Проглядывая сквозь остатки листвы на деревьях, чернота оголённых ветвей становилась всё более заметной. Казалось, будто природа, находясь в процессе преображения, старалась спрятать свою красоту, чтобы вызвать отклик и понимание у тех, кто находился с ней в постоянном взаимодействии. Она хотела передать своё состояние всему человечеству, чтобы оно тоже могло почувствовать находящуюся в ней тоску и тленность.

И только молодая поросль маленькой дубовой рощицы, что, народившись около пяти лет назад на холме и старательно тянувшись к солнцу, была до сих пор покрыта золотыми красками осени — остатками её благородной красоты.

Он оставался не замеченным уже большое множество раз.

Благородный, государственный советник и просто уверенный и успешный во всем мужчина — Ахшарумов Сергей Дмитриевич, именно таким он себя видел в зеркало ежедневно. Как бродяга, подглядывающий за своими соседями, скитающийся под предлогом целительных длительных прогулок по лесу. Таким он себя осознавал сейчас.

Он прекрасно отдавал себе отчёт, что подглядывает. Но старательно пытался скрыть этот факт от всех окружающих. Со стороны казалось, что богатый барин, достигнув конца своих угодий, собирается возвращаться в усадьбу. Вернее, ему очень хотелось, чтобы так казалось. И к концу своего путешествия он и сам в то будто верил.

Пёс дорогой английской породы, которого он приобрёл ещё щенком, и отдал за него чуть ли не полдеревеньки крепостных крестьян, умно заглядывал в глаза, ожидая команды. Как же хотелось ему домой, да на лежанку, ближе к тёплому камину.

Курлыканье уток, совсем уже собравшихся на юг, пробудили уснувшую было тоску по тем чувствам, что неосознанно нахлынули, когда он увидал летом женскую фигурку в полях. Княжна. Дарья Алексеевна Соколинская.

Удивил её взгляд. Она будто и не знала его. Нет. Не то чтобы не узнавала преднамеренно, просто не знала или её память, перечеркнув всё, что было до её уединения в монастыре решила не выносить это на поверхность сознания. Но как же так? А ведь они были представлены друг другу когда-то. До того, конечно, как свет потрясла история этой семьи.

Молоденькая дебютантка в белом на балу у графини де- Бальмен, Марии Антоновны и её супруга.

Пухленькая и совсем невысокая, оттого будто совсем ещё ребёнок. И только взор… привыкший ко всеобщему восхищению и манеры. Папенька — князь и бабушка рядом. Неродная, но так ли это важно было, если только в одном взгляде этих особ было огромное множество пренебрежения ко всему окружающему. Они будто как фасадом огромной стены были отгорожены от всего мира статусом своего благородного происхождения.

Он тогда не посмел и приблизиться. Только на прогулке по южному берегу Невы, в летнем царском саду, склонив голову, после ловил взгляд необычно пытливых серых глаз девушки.

А ныне, ирония заполнила сознание. Какие перемены.

Ныне он привык к завлекающим взглядам. Томным и обещающим, зовущим и манящим. А ещё требовательным. Такими на него смотрят матушки дебютанток, показывающие всему свету свои юные очарования. Их много, и они уже вовсе не запоминаются эти взгляды и улыбки.

В душе же поселилась навеки усталость от мысли, что надо…

А вернее, негоже…

Так, долго ходить вдовцом.

Он отвык от безразличия к себе со стороны дам. А уж от спокойного пренебрежения тем более.

Обоз.

Он словно вместе с косяком птиц, отправлялся в иные, очень дальние страны. Удивили накрепко, заколоченные тяжёлыми досками все ставни усадьбы. Крестьянские дома также были основательно заперты. А совсем ветхие разобраны. Люди собирались в путь. Приходило понимание, что семья уезжала, видимо, навсегда.

На широкое крыльцо усадьбы, что поддерживало несколько колонн с балконом посередине, помогли выйти статной даме в зрелом возрасте. Княгиня Александра Васильевна Соколинская. Потеряв всё, униженная и высмеянная высшим светом, отлучённая от двора, она вдруг, спустя годы, обрела то, что ни купишь за все деньги мира — чистую и искреннюю любовь своих внучек.

Дарья Алексеевна, отказавшись от пострига, вернулась, отчего-то из монастыря, к не совсем родной, и не очень любимой когда-то бабушке. Оттого ли что не могла бросить её одну на нищенское выживание в глухой деревне, а возможно, оттого что просто монастырь затребовал слишком большую мзду за свои услуги. Но люди, они всегда в таких поступках видят, что-то светлое.

«— Так было угодно Господу», — шептали на воскресных службах в местной церквушке обыватели им вслед, а после верили сами себе и восхищались самоотверженности молодой княжны.

А совсем ещё молоденькая Ольга Андреевна, в супружестве леди Майерс, придерживая одной ручкой, еле наметившийся признак своего деликатного положения, другой вела бабушку к видавшему и другие, лучшие времена, старому, не по моде устроенному экипажу.

Ему казалось, что он видит сюжет из жизни благородного английского семейства, очень бедного, но от этого не менее уважаемого. Потому как одежды на дамах были безукоризненного покроя, элегантные и без излишеств. Чересчур скромные, и так можно было сказать. Но как это было неважно по сравнению с манерами, изящными и полными какого-то особого, дорогого, достоинства.

Крепостные же были собраны в дорогу ничуть не хуже своих господ. Словно наёмные слуги, получающие жалование от своей службы.

Поговаривали, что Ольга Андреевна подготовила каждому, кем семья владела, вольные и княгиня Александра все их подписала. А затем холопы стали просто слугами, с которыми был заключён договор найма и которым вменили их обязанности под расписку; им действительно начислялась и выплачивалась заработная плата.

«— … бесприданницы, не владеющие ни одной крестьянской душой… совершенно не стремящиеся к браку, отвергнувшие все его соседские, добрые приглашения, и покидающие своё единственное имение».

К этой тайне тянуло с неимоверной силой. Её хотелось познать, прикоснуться, услышать и понять, а возможно и узнать на вкус.

Ему казался этот поцелуй ночами и серые с зеленью глаза пытались о чём-то сказать. Они преследовали его.

— Дашенька, — шептали губы в темноте, а тело горело от вожделения.

А утром, он, конечно же, отдавал холодный отчёт себе в том, что никогда не посмеет связать свою жизнь с опальным княжеским семейством. Его карьера и судьба малолетнего сына, что Мари даровала ему, отдав свою жизнь, для него совсем не безразличны.

Но ведь нуждаясь женщины, во всяком случае, многие из них, готовы на связь- ни к чему не обязывающую и в то же время весьма выгодную для них.

И он вновь спешил в лес, прогуливая свою гончую. Его влекло в таинственный подлесок на холме.

Решение послать соглядатая вслед обозу возникло будто из ниоткуда.

«— … в Первопрестольной они явно не задержаться, неужто в Питер собрались? Вымолили у императрицы-таки прощение, нищие, а туда же».

* * *

Отправляясь в дорогу, мы в который раз убедились, что всё рассчитали верно. Неспешна была погрузка. Всё обязательно записывалось и учитывалось.

Встревоженные люди, не понимающие почему, мы именно таким образом оставляем имение, с застывшими вопросами в глазах пытались найти на них ответы в наших поступках, фразах и выражении лица.

Жданка в тёплом платье и жакете маленькой гувернантки не отходила от меня и бабушки ни на шаг. Ловя фразы на английском и французских языках, слушая наши разговоры о том, что во Владимире придётся задержаться примерно на сутки, она вероятно обо всём рассказывала матушке.

Крестьянские семьи, сплотившись, благодарные за то, что мы не бросаем их на произвол судьбы, и не продали от безденежья в конце лета, работали как для себя. Что в принципе соответствовало истине.

Всё чаще мы говорили о Муроме.

— Купечество там сильно, — шептала бабушка.

— Особенно после пожара, что уничтожил значительную часть города. Хорошо, что ветер дул не в нашу сторону. Натерпелись тогда страха.

Сергей Фомич, накладывая крестное знамение шептал молитву и твёрдо говорил, что всё сложится для нас самым лучшим образом. Что волнения ни к чему сейчас, уж коль принято решение к отъезду. А то зимовали бы как в прошлые годы в деревеньке и не было возни всей этой; но обратному ходу нет, а значит, в путь.

Кузнец Всеслав — отец Жданки, со старшим сыном заколотив двери нашей усадьбы и главные ворота толстыми досками и длиннющими, массивными гвоздями наконец-то дали знать, что можно трогаться в путь.

Итак, заехав в местную церковь и отстояв службу, чувствуя спиной взгляды и шёпот прихожан, прося создателя нашего о солнечной погоде и помощи в пути, в последний раз глянув на многострадальный лик матери Христа, уж как-то очень долго и монотонно минуя бездорожье местных подъездных путей, мы вышли-таки на Владимирский тракт.

* * *

Укатанная телегами, экипажами и обозами дорога среди бескрайних российских полей с виднеющимися вдали церквушками и деревянными серыми крестами, она останется у меня в памяти надолго.

Кое-где неубранные стога сена дополняли на первый взгляд скучный осенний пейзаж. Они делили просторы поля на «до и после» и почти неслышным шёпотом рассказывали свои истории о тяжком труде крестьян.

Никогда не умолкающий шум колёс и шагов, крики перелётных птиц в хрустале осеннего воздуха, неуёмные голоса детей и взрослых, мерное сопение бабушки Алекс в дрёме, всё это было определённым фоном для раздумий.

Все свои действия мы обговорили с Дашей заранее, я проигрывала наши возможные поступки в голове, старательно запоминая их.

Мы ожидали приезда во Владимир.

Где приказчик собирался нас сопровождать повсюду, а матушка Жданки в это время должна была находиться с бабушкой на гостином дворе.

На руках у Даши был основной документ дворян, значащийся за нашей семьёй со времён жизни супруга бабушки, князя Соколинского Григория Александровича, а именно: грамота на дворянское достоинство, к которой прилагался список членов семьи. Ещё в деревне, в подмосковном имении мы аккуратно внесли туда мою новую фамилию и титул, бабушка заверила всё своей подписью и печатью.

Переночевав в первую и вторую ночь на постоялых дворах, к середине третьего дня нашего путешествия мы въезжали в пригород Владимира.

Всегда сложно описывать путешествия, его тяготы и сменяющиеся раз за разом одинаковые картинки пейзажа за окном неудобного экипажа. Перед глазами плывут, гостиные и постоялые дворы, моменты расселения, принятия пищи, грязь и неудобства и, конечно же, желание отбыть на следующее утро и быстрее забиться в экипаж, с тем чтобы снова ощутить тряску и вечное покачивание, шум и голоса.

Уставшие от дороги уже к полудню третьего дня мы разглядывали удивительный, старинный город, занимающий изрезанную глубокими оврагами высокую равнинную местность на берегу реки Клязьмы.

— Небольшой, чиновничье — мещанский закуток на земле, — так охарактеризовала его со вздохом бабушка.

Что же она тогда скажет про Муром?

Вспомнит ли хоть что-то хорошее, что возможно её связывало с ещё меньшим по площади городком чем Владимир? Кроме того, конечно, что сослано туда было её семейство на долгие, долгие годы.

На северной стороне Большой улицы целый квартал заняла армада торговых рядов, отделявших от главной магистрали базарную площадь; дальше, по направлению к Золотым воротам, выступал портик церкви Николы Златовратского. Узнав у прохожих наконец-то о неплохом гостином дворе, расположившимся недалеко от центральной улицы мы решили в нём найти для себя приют примерно на сутки.

Семьи, сопровождающие нас притихшие и ищущие у нас взглядом моральной поддержки, были расселены в номера с удобствами для вольного крестьянского и торгового сословия. Мы же, расположившись этажом выше в большом номере из двух комнат наконец-то, смогли спокойно вздохнуть. Все расходы в дороге мы решили оплачивать ассигнациями. Самые низкие номиналы были отложены отдельно и служили предметом торга нашего управляющего со всеми, кому мы так или иначе должны были платить в пути.

Кое-как обмывшись в горячей воде, что приносили в ванную комнату из служебных помещений служащие гостиницы, убедившись в который раз, что все накормлены и находятся на своих местах, оставив Александру Васильевну на попечение Лукерьи и Жданки, не скрывая своего внутреннего напряжения, мы отправились в торговые ряды, наняв для этого извозчика.

— Оленька, будь осторожна, я глаз не сомкну, ожидая вашего возвращения.

— Бабушка, ну что вы право, мы вернёмся очень скоро. Что может произойти?

Она не сводила взгляда с моего украшения на груди.

— Откуда такая ценность, душа моя?

Я знала, что она спросит. Я готовила себя ко многим ответам, запоминая их на всю долгую жизнь в этом времени.

— Матушка Варвара носила при жизни, моё это теперь.

— Ты в своей то хоть вере осталась, баронесса, отчего крест православный не носишь и поклоны в храме стесняешься бить?

— Крест в укромном месте, бабушка. Я исправлюсь.

Положила ладонь на грудь. Услышав мой утвердительный ответ, вздохнув и откинувшись на подушки, прищурившись, она будто утонула во времени.

Это было сравнительно близко, можно было и не платить извозчику медные монеты, сэкономив хотя бы на транспортных услугах, но Сергей Фомич настаивал именно на таком средстве передвижения до места, где вовсю бойко шла торговля.

Владимирские торговые ряды имели два этажа.

Увлечённо разглядывая всё вокруг, мы искали лавку ювелира — менялы. Три золотые монеты Франции, разные по достоинству, лежали у меня в кошеле. В голове крутилась примерная сумма серебром, которая должна была оказаться у нашей семьи в руках. Кругом шла голова от звука многочисленных голосов, которые предлагали свой товар, спорили о цене, соглашаясь, хлопали по рукам и сплёвывали на пол.

Скрывая свою растерянность за высокомерностью родовитости, опустив густую траурного цвета вуаль на лицо, выпрямив спины мы, не спеша, продвигались за своим приказчиком.

Уверена, нас провожали взглядами, уверена, что про нас говорили. Но всё это виделось так для меня, потому что было впервые в подобном месте.

«— … а после, мы привыкнем», — шептал разум.

— Привыкнем ко всему: к лаптям на ногах крестьян и нечеловеческому обращению с ними, к кускам мяса, что лежат не во льду и без холодильников прям на деревянном столе мясника, и тут же считаются деньги. К той голове огромного кабана, что смотрит на покупателя мёртвыми глазами и связке на балке, живших ещё вчера уток; к крови, что стекает на землю с прилавка и странному запаху рыбы, от которого кружится голова, привыкнем, — шептали мои губы.

Страшно было, что все эти люди совсем не догадывались о том, что буквально через год Владимирское ополчение будет сторожить тракт от Москвы до их города, предприняв все усилия чтобы не, пропустить врага дальше. Что будут прятать иконы из московских церквей в Муроме и жечь в столице врага.

Голова шла кругом, рука неосознанно тянулась к взмокшему виску.

Моё состояние не ускользнуло от внимательного взгляда приказчика.

— Ваше сиятельство, вам нехорошо?

— Нельзя ли поторопить события Сергей Фомич, хочется на свежий воздух. Возможно ли ювелиру назначить встречу в отеле?

Незнакомое слово уже не резало слух пожилого мужчины. Девочка, родившаяся в России и выросшая в Лондоне, она порой выражалась очень непонятно, мешая слова только ей угодным способом. Вздыхала княгиня, хмурилась Дарья Алексеевна, а простой люд взирал на неё с надеждой. Слушая эту тарабарщину, удивлённо порой разглядывая шуструю Жданку, которая уж очень быстро превращалась в камеристку и чуть ли не подружку миледи. Они не верили в свои вольные, пока сами не увидели бумаги с подписями её сиятельства.

— Соберётесь уехать насовсем, сообщите нам об этом за два месяца, вам будет выплачена заработная плата за отработанное время вот с этой даты на документе и выдана вольная.

А далее их учили складывать буквы в слова и цифры на банкнотах ассигнаций, будто готовя к самостоятельной жизни. Но уезжать никто не хотел. Лучше быть прислугой в хорошем, возможно, совсем небогатом доме, но зато с проживанием и питанием, чем скитаться на вольной, ища работу и средства для пропитания.

Не выдержав более, мы вышли всё же с Дашей на улицу.

— Прости, мой свет. Я не справилась. Давно токсикоз не беспокоил, но запах грязной шерсти с ланолином, он просто убил меня.

— Оленька, ну что ты право. Я не думала, что такое увидим.

Бриллианты, качнувшись в её ушах, поймали солнечный лучик и заиграли всеми цветами радуги. Эти серьги, они стали униформой для Даши. Так сказать, обязательным набором украшений для княжон — бесприданниц.

Спешивший к нам Сергей Фомич, с радостью готов был сообщить, что ювелир приедет к нам сам и мы действительно встретимся с ним в отдельном кабинете ресторации нашего гостиного двора.