Глава 15. Миц-миц, О-сенсей и приветы из дома

Предложение завести в капитуле кошку фрау Марта встретила с невозмутимым одобрением. Заглянула под осторожно приподнятую крышку, пригляделась к тут же зашипевшей узнице и заключила:

— Уши большие, хвост длинный! Крысоловка должна быть, так моя бабушка говорила. А на мышей мне кухарка жаловалась, так что вы, господа, и доброе дело сделали, и полезное. Герр Станислав, вас не затруднит потом ее в кухне выпустить? Ох, герр патермейстер, это она вас так?! Нужно промыть поскорее! Пойду ромашки заварю, мой покойный муж всегда раны ею промывал!

— Герр Ясенецкий, заверните вашу протеже в куртку еще раз, — велел Моргенштерн, разочарованно проводив взглядом торопливо удалившуюся фрау. — Я надеялся, что мы избавимся от этого исчадья, но раз уж обещал… Фильц, будьте любезны подать жетон.

— Я смотрю, вы всерьез принялись пополнять наше хозяйство, — отозвался секретарь, протягивая шнурок с висюлькой. Стас присмотрелся к жетону, который впервые увидел так близко — на плоском жестяном кругляшке было грубо выдавлено подобие орденского герба, который носил поверх сутаны патермейстер. — Сначала козы, теперь кошка… Надеюсь, ваши милосердные порывы не превратят капитул в подобие Ноева ковчега? Ах да, прошу прощения, козы были не первым ценным приобретением.

И выразительно покосился на Стаса!

— Господин Фильц, ваши намеки исключительно неуместны! — немедленно повелся инквизитор. — Извольте впредь не увлекаться столь вольной интерпретацией Святого Писания! Право, мне стыдно перед гостем!

— Ну что вы, я совершенно не в претензии, — разулыбался Стас, опять плотно спеленав потенциальную крысоловку. Кошка при этом утробно урчала, скалилась и пыталась растопырить лапы. — Так изящно меня тварью еще никто не называл! Осталось только выяснить, где моя пара и к какой разновидности я отношусь. Предпочитаю нечистых — у них нет копыт, и их есть не положено. А вам, господин Фильц, что милее, раз уж мы с вами в одном ковчеге?

— Хватит, — устало велел патермейстер, осторожно повязывая шнурок на кошачью шею. Стас по его тону понял, что лучше умолкнуть, и поймал явно разочарованный взгляд Фильца — похоже, секретарь с удовольствием продолжил бы обмен любезностями на тему, кто здесь тварь и какая. — Герр Ясенецкий, можете отнести это животное на кухню и прошу помнить, что вы обещали за ним присматривать. Господин Фильц, за время моего отсутствия что-нибудь происходило?

— Привезли почту, — лаконично сообщил секретарь. — Ничего срочного. Ваши личные письма забрал сударь Кройц.

— Благодарю, — отозвался патермейстер и обвел Фильца со Стасом выразительным взглядом. — Жду вас за ужином и надеюсь, что мне больше не придется просить о соблюдении приличий.

Коротко поклонившись, он ушел в дом, а Стас про себя признал, что перебрал, пожалуй. Ну, не нравится он Фильцу, что ж поделать? Ну, язвит секретарь при каждом удобном случае… Пока не устраивает реальных пакостей, это вполне можно терпеть. А мотать нервы инквизитору, который и так выглядит задолбанным, явно не стоит.

Возможно, к подобному выводу пришел и Фильц, потому что хмыкнул с нечитаемым выражением лица и удалился в сторону допросной. Стас остался стоять посреди двора с корзинкой, где снова притихла кошка, и перекинутой через руку курткой капитана. На душе было нехорошо, и, подумав немного, он легко вычислил источник недовольства.

Да, в борделе он опять повел себя как болван, совершенно не подумав о последствиях! Да, обошлось, но только потому, что повезло! И потому что Моргенштерн принял его доводы, основанные на голых эмоциях, терпеливо и с пониманием. Но рассчитывать на это постоянно — глупо, неосторожно и попросту неприлично. На третий раз можно и в камеру загреметь, если у клирика кончится терпение… Клирик, ну надо же… Прямо как в игре!

Стас вздохнул, направляясь к открытой двери кухни, откуда тянуло вкусными запахами. Интересно, он свой отряд баффает, увеличивая сопротивляемость силам зла? Но судя по тому, что ведьмин фамильяр его опасается, сила клириков здесь вполне реальна, и это не повод для шуток.

Вспомнились крыса-оборотень, мертвые лица в банках и останки ведьмы в соляном ящике. Все серьезно, Станек, прими ты уже это за данность! И как же домой хочется… Чтобы вся злая магия осталась исключительно в играх и книгах!

Кошка в корзине тихонько мявкнула, и Стас ускорил шаг. Вот еще забота, которую он сам на себя взвалил. Надо выпросить у кухарки еды для бедного звереныша, а потом еще умудриться накормить так, чтобы не располосовала, как Моргенштерна. И убирать за ней придется, вряд ли бродяжка имеет понятие о лотке… Девятнадцатый век, Станек, ну какие тебе тут удобства для животных?! Хорошо, если ее в принципе кормить согласятся, а не потребуют, чтобы пропитание сама себе охотой добывала!

— А я даже не спросил, как тебя назвать, — озадаченно сказал он вслух. — Наверняка здесь другие традиционные имена для котеек… и вроде бы даже кис-кис не в ходу?..

— Миц-миц-миц! — уверенно сообщила дородная фрау Штюбе и протянула руку с кусочком мяса, расплывшись в улыбке. — Миц-миц… Ай!

Заорав и подняв шерсть дыбом, отчего увеличилась раза в два, кошка ловко выхватила мясо и тут же стратегически отступила под скамейку в угол, подвывая и урча над добычей. На Стаса и кухарку она сверкала круглыми злыми глазищами, а одну лапу предупреждающе подняла перед собой, выпустив когти.

— Какая дикая… — поджала губы кухарка.

— Она привыкнет, — пообещал Стас. — Я потом еще зайду, покормлю ее.

— Если кошку кормить, ей незачем будет ловить мышей, — ожидаемо фыркнула фрау Штюбе. — А такую гадкую и видеть лишний раз не хочется! Раз уж герр патермейстер дозволил, может, возьмем в городе другую, покрасивше да поласковее? А лучше кота, чтоб не пришлось потом с котятами возиться…

— Герр патермейстер одобрил именно эту кошку, — вывернулся Стас. — Не уверен, что стоит его беспокоить по таким пустякам.

— И то верно, — подумав, отозвалась кухарка, однако на черную мохнатую кляксу под лавкой посмотрела недовольно.

Кошка ответила пристальным недобрым взглядом, в котором прекрасно читалось предупреждение держать руки при себе. Съев мясо, она с независимым видом села и принялась тщательно умываться, искоса поглядывая на людей и кухонные просторы вокруг. Особенно ее заинтересовали помойное ведро и кусок окорока, неосмотрительно оставленный кухаркой на столе. Круглые глазища оценивающе прищурились…

«Это будет сложнее, чем я думал», — признал Стас и посоветовал кухарке убрать мясо подальше.

До ужина, который здесь подавали в восемь, он еще успел вернуть капитану куртку, кое-где подранную кошачьими когтями. На извинения фон Гейзель махнул рукой, заметив, что хорошая кожа должна держать волколачьи клыки, а уж если куртке может что-то сделать обычная кошка, то кожевенника следует высечь или хотя бы заставить вернуть деньги за товар. Но пара царапин — сущие пустяки, пусть герр аспирант не беспокоится.

А вот разговор у капитана к нему имеется, и если герр Ясенецкий готов уделить несколько минут…

— Полностью к вашим услугам, — слегка настороженно сообщил Стас. — Это… насчет сегодняшнего? Я совсем забыл извиниться перед вашими людьми…

— Не вздумайте даже! — возразил капитан. — Еще чего! Им бы по десятку шпицрутенов за такой промах всыпать! Штатского удержать не сумели! Ученого! Вдвоем! Но герр патермейстер сказал, что с вами случай особый, так что обойдутся без порки, так и быть.

Стас едва не передернулся, сообразив, чего едва избежали рейтары. Порка?! Несправедливо и вообще жестоко, но… да-да-да, девятнадцатый век и его понятия о гуманизме.

— Караулов я им, конечно, вкачу, — продолжал капитан. — Пару недель по ночам дежурить будут! Но не об этих олухах речь. А вот не могли бы вы, герр Ясенецкий, показать, как вы их… стряхнули? Конечно, если вас не затруднит…

И взглянул с прищуром, в котором явно читался намек, что услуга за услугу — дело хорошее и правильное. Ну да, уже вторая смена одежды, между прочим, перекочевала от капитана к Стасу, а это здесь недешево. И, главное, очень вовремя!

— Да меня-то не затруднит нисколько, — протянул Стас, пытаясь сообразить, как бы объяснить капитану нюансы. — Но…

— Но? — подхватил фон Гейзель. — Это какой-то семейный секрет? Или ваш личный?

— Ни то, ни другое, — вздохнул Стас. — Дело совершенно не в этом! Вы только не подумайте, что я отказываюсь, покажу-то с удовольствием! Но вот смотрите… У вас на поясе… сабля, так?

— Это палаш, — усмехнулся в усы капитан, тронув ладонью потертые кожаные ножны. — Вам, конечно, как человеку ученому, простительно не различать.

— Во-о-от! — возрадовался Стас. — Видите, я даже не знаю, как это правильно называется! И в руки, честное слово, никогда этот… инструмент не брал! Ну вот совсем никогда, понимаете? А вы… с какого возраста начали с оружием тренироваться?

— Да как ходить научился… — пожал плечами капитан. — Сначала-то, понятное дело, с деревяшками прыгал, а лет в десять мне отец уже настоящую шпажку дал. Маленькую только, по руке! Мы, фон Гейзели, вояки потомственные, все клинком кормимся.

— А меня научить можете? — поинтересовался Стас. — Ну вот так, показать по-быстрому! Если не затруднит?

— Так это… — начал капитан и осекся. Помолчал, глядя на Стаса, потом снова усмехнулся: — Понял, герр аспирант. По-быстрому, значит, да?

— Я не отказываюсь, — почти виновато сказал Стас. — Только не думаю, что рейтары ваши что-нибудь поймут. Я, герр капитан, учиться начал позже вас, да и сам гораздо моложе, но лет десять серьезных тренировок у меня за плечами есть. А прием этот я освоил далеко не сразу и точно не в числе первых. Он… весьма непростым считается. Показать — покажу, и честное слово могу дать, что покажу честно, объяснить попробую. Но… толку особого не ждите. Это как палаш впервые в руки взять и сразу решить, что ты — мастер.

— Я вас понял, герр Ясенецкий, — кивнул капитан, и его глаза азартно заблестели. — Но знаете, мне все равно любопытно! Вдруг, да и получится что? Я в своем военном ремесле чего только ни навидался, а тут совсем новое! Это у вас в Московии такому учат?

— Нет, гораздо дальше, — улыбнулся Стас. — В Японии… Хотя и там все сложно… А как у меня получилось прикоснуться к этой науке, разговор долгий.

Капитан снова понимающе кивнул. А Стас в очередной раз осознал с полным ошеломлением, что ведь и правда все сложнее некуда! О-сэнсей, известный всему миру как Уэсиба Морихей, начнет создавать свое учение в начале двадцатого века! Годом основания айкидо считается тысяча девятьсот двадцатый, то есть… ровно на сто лет позже, чем сейчас! Конечно, заняло это несколько десятилетий, да и не только Уэсиба стоял у истоков, но…

«Холера ясна… — протянул про себя Стас. — Айкидо еще просто не существует! Совсем! И появится оно в той версии, что я изучал, через век с лишним! Даже позже, потому что в Россию оно пришло уже от учеников сенсея… А сейчас, получается, я единственный… Так, нет, об этом я подумаю позже!»

— Давайте завтра попробуем, — предложил он. — А если не получится именно с этим приемом, то я подберу что-нибудь еще, попроще и понадежнее.

— Буду премного благодарен, — с некоторой церемонностью поклонился фон Гейзель, а Стас подумал, что если получится… ну, в смысле, хоть что-нибудь… то вопрос повышения авторитета у местных вояк вполне может решиться в пользу человека штатского и ученого, по выражению капитана. Что будет и приятно, и полезно!

* * *

За ужином Ясенецкий поведал историю поимки шумного духа так забавно и трогательно, что Видо, который точно знал, как именно все происходило, едва не проникся состраданием к криволапому чудовищу, которое располосовало ему руку и выставило полным болваном. Царапины, даже промытые отваром ромашки, распухли и покраснели. Видо про себя признал, что стоило вовремя послушать ведьмака. Чем он там предлагал их промыть?

— Перекись водорода, — уверенно повторил московит на заданный вопрос. — Хлоргексидин… Нет, это все для ваших условий не подойдет. — Подумал и менее уверенно произнес: — Возможно, сулема? Ну, хлорид ртути…

— Я где-то слышал это название, — согласился Видо. — Говорите, она полезна для обработки ран? Значит, вы изучали медицину?

— Относительно, — отозвался Ясенецкий, разделывая телячий шницель, политый горчичным соусом. — Врачом я себя назвать не могу, но некоторые базовые предметы нам читали. Анатомия, физиология, гигиена… Ну и потом я брал курсы по медицине. Собирался получать дополнительное образование в области клинической психологии…

Он помрачнел, и Видо почувствовал себя неловко. Не стоило напоминать о том, что ведьмак наверняка потерял навсегда.

— Что ж, возможно, вы поступите в университет Виенны, — сказал он сочувственно. — Насколько я знаю, там есть возможность сдавать экзамены экстерном, что изрядно сократит срок обучения и позволит вам получить степень доктора.

— Для этого герру Ясенецкому придется подтянуть каллиграфию, — сообщил Фильц. — Позвольте усомниться, что профессура Виенны придет в восторг от его нынешних умений. Вряд ли там привыкли к студентам с такой своеобразной манерой письма.

Он ядовито усмехнулся ведьмаку, но тот, к удивлению Видо, ответил ясной вежливой улыбкой и подхватил:

— Вы совершенно правы, господин Фильц! Кстати, я как раз хотел попросить вас о помощи. Пробелы в моем образовании, связанные с разницей образовательных систем, следует заполнить. Вас не затруднит написать мне прописи?

— Что? — растерянно переспросил Фильц и даже вилку с ножом положил на тарелку.

— Прописи, — все так же учтиво повторил Ясенецкий. — Ну, знаете, как детям, которые только учатся писать! У вас ведь даже буквы отличаются от тех, к которым я привык. Мне нужен образец почерка — правильный и максимально отчетливый, а кто, как не вы, может его предоставить в безупречном качестве?

Фильц глянул на ведьмака с нескрываемым отвращением и уже открыл рот — наверняка, чтобы отказать! — но Видо не позволил ему этого, по-детски обрадовавшись возможности слегка отомстить. Ведь просил же оставить Ясенецкого в покое!

— Прекрасная идея, — уронил он. — Непременно сделайте это, господин Фильц, и как можно быстрее. Можете считать это моей личной просьбой или распоряжением, как вам удобнее.

— Слушаюсь, герр патермейстер, — проскрипел секретарь. И не удержался, добавил, снова глянув на московита: — Учебники по арифметике и правописанию вам, случайно, не нужны?

— А у вас есть? — обрадовался тот. — Буду очень благодарен! Герр патермейстер мне уже обещал карту и учебник истории, но правописание тоже не помешает! Что касается арифметики, то я только в местной денежной системе пока что путаюсь, но это достигается практикой, никак иначе. А так, думаю, мне родной математики вполне хватит!

Фон Гейзель и фрау Марта, ставшие невольными свидетелями разговора, переглянулись, но и только, не проронив ни слова. Капитан уже давно подозревал, что с гостем что-то не так, и теперь наверняка добавил еще один крейцер в копилку своих наблюдений, а капитульная экономка свято соблюдала прекрасный принцип не вмешиваться в дела вышестоящих.

«Интересно, его вообще можно чем-то пронять? — изумился Видо. — Удивительное самообладание, буквально на грани дерзости! И ведь видно, что это не поза и не игра, он искренне… рад предложению?! Ну да, учиться ему следует, но где хотя бы тень обиды от презрительной насмешки Фильца?! Что это, высшая форма смирения или такая же высшая — наглости? Поразительная личность… Пожалуй, я все меньше удивляюсь тому, что его выбрал кот… и все меньше понимаю этот выбор! Все тот же вопрос — что с ним не так?! Что ему может предложить Та Сторона, чего герр ведьмак не способен сам достигнуть с таким отношением к жизни?!»

— Зайдите ко мне завтра после обеда, — мрачно сказал Фильц. — Будут вам прописи.

И, уткнувшись взглядом в тарелку, едва слышно что-то пробурчал о семи днях, которые просто нужно перетерпеть.

Настроение Видо, заметно исправившееся, когда инцидент с кошкой превратился из позора в анекдот, снова рухнуло в бездну. Да, три дня уже прошло, и через неделю придется послать отчет. Потом еще несколько дней пройдет, пока Шварценлинг его получит и пришлет людей за ведьмаком… Ну, допустим, не одна неделя, а две! Вряд ли Ясенецкий успеет изучить все, что собирается. Хотя бы в верховой езде успеть его поднатаскать! А потом — все. Неважно, поймает ли Видо кота, ведьмака увезут в Виенну, и это странное знакомство прервется. Надолго, если не навсегда. Жизнь капитула и лично Видо фон Моргенштерна войдет в привычное русло ровно до тех пор, пока он не оставит службу из-за семейного проклятия.

«Семейного безумия, — поправил он себя. — Изволь называть вещи своими именами и не врать самому себе, ведь это недостойная трусость. Тебя ждет участь почти всех Моргенштернов — за редчайшим исключением, на которое надеяться не стоит, ведь безумие уже стоит на твоем пороге, и его лик отвратителен. А ведьмак… можно лишь молиться, чтобы ему повезло, и твое решение поймать кота не обернулось для Ясенецкого непоправимой бедой…»

* * *

После ужина Стас, как и обещал, снова наведался в кухню, однако безымянную пока кошку на месте не застал. Кухарка сообщила, что «подлая тварь» стянула со стола обрезки гусиного жира и смылась во двор, только ее и видели.

— Надеюсь, ей плохо от жира не станет? — обеспокоился Стас.

— Это ей-то?! — возмутилась фрау Штюбе. — Даже не сомневайтесь, герр московит, уж ей-то станет хорошо! Не знаю, как она мышей ловить будет, а для всего остального у нее лапы отлично приспособлены! Как бы кошельки тырить не начала!

— Ну что вы, дорогая фрау… — начал Стас, потом вспомнил муфту с перчатками и снова призадумался о моральном облике своей подопечной. — Кстати, как бы нам ее назвать? Нельзя домашнему животному без имени.

— Подлюка! — мстительно предложила кухарка. — Негодница! Чертова дочь, прости меня Господь!

— Только не это, — столь же решительно воспротивился Стас. — А то знаете, как говорят у нас в Московии… Как вы лодку назовете, так она и поплывет. Ладно, отложим выбор имени до более близкого знакомства. Вам ничем помочь не нужно, дорогая фрау Штюбе? Воды, дров принести?

— Ох, да что вы… — Кухарка не то чтобы мгновенно растаяла, но заметно подобрела. — Всего еще завтра до обеда хватит, уж спасибо вам, герр московит, превеликое. От этих бездельников разве дождешься уважения к честной женщине? Достанут ведро-два и начинают пирожки выпрашивать, а то и к вину лапы загребущие протянут. Вы — дело совсем иное, сразу видно! Кстати, Фридрих Иероним вас искал, что-то ему из города принесли, пока вас не было. Вы уж к нему загляните, а за эту проныру хвостатую не извольте беспокоиться, не пропадет. На конюшню, небось, убежала, там возле зерна всяко мыши водятся. Молоком, опять же, от козы пахнет… Не-е-ет, — с унынием заключила почтенная кухонная работница, — никуда она теперь от нас не денется, такую дуру поищи — не найдешь.

Стас, которого этот вывод искренне порадовал, заверил кухарку в своей готовности и дальше помогать, чем сможет, и отправился искать Фридриха Иеронима, надеясь, что камердинер приготовил ему обещанные покупки. Отсутствие зубной щетки и расчески уже по-настоящему напрягало! Но прежде, вспомнив распоряжение Фильца держать бочки полными хотя бы наполовину, заглянул в ту, что стояла во дворе — почти доверху! — и в банную.

Вот последняя его немало удивила. Она была не просто пуста, но еще и опрокинута, чего с тяжеленной деревянной бадьей просто так случиться не могло. Стас пригляделся… Рядом с бочкой на дощатом полу темнело влажное пятно, показывая, что сюда вылилось немало воды. Да и помнил он, что оставлял бочку налитой где-то на треть! Значит, не просто потратили.

— Ну и кто мне решил работы добавить? — задумчиво вопросил Стас у пустой бани, поднимая бочку и ставя ее на прежнее место. — Во дворе, значит, не тронул, там пожарная емкость на виду… А сюда прошмыгнуть и напакостить не поленился. Интересненько… С одной стороны — пакость уровня детского сада. А с другой — таким вещам свойственно прогрессировать! Если повторится снова, значит, точно не случайность. Ну, блин, поймаю… А что, собственно, я с этим деятелем имею право сделать, а? И как его поймать, если не уймется? Ловить надо на горячем, а то ведь отвертится!

Смутный план начал прорисовываться почти сразу…

* * *

Сегодня личная почта состояла из целых трех писем! У Видо радостно стукнуло сердце при виде конверта из плотной серой бумаги, подписанного знакомым почерком и запечатанного сургучной печаткой с буквами К и Ф. Он повертел конверт в руках и… отложил в сторону точно так, как в детстве откладывал на потом лакомство, втихомолку сунутое ему Фридрихом Иеронимом. Почему-то пряники и леденцы казались особенно вкусными, если хоть немного потомиться в ожидании удовольствия. Письмо от генерал-патермейстера Фалька было редкостью, которую Видо неизменно ждал, но старался не слишком-то надеяться, потому что Конрад Фальк — человек в высшей степени занятой…

Честно постаравшись отвлечься от почти постыдного предвкушения, Видо решил начать с самого неприятного и распечатал письмо от отца. Внимательно прочел — решительно ничего нового! Скупое сообщение, что дома все благополучно и батюшка пребывает в полном здравии, а потом такое же обычное напоминание, что от наследника Моргенштернов ожидают славных дел и блестящей карьеры, чему пребывание в захолустье на должности патермейстера провинциального капитула прямо препятствует.

Далее батюшка выражал надежду, что Видо возьмется за ум и как можно скорее подаст прошение о переводе в столицу, а в случае, если оно не будет удовлетворено, подаст в отставку и покинет Орден. Ему, Видо, уже готово место в императорской канцелярии, военном министерстве и дипломатическом ведомстве — на выбор! Уж там к представителю столь достойной фамилии отнесутся с должным почтением!

Завершалось письмо формальным вопросом о его делах, в котором не чувствовалось совершенно никакого интереса.

Перед тем, как писать ответ, Видо с четверть часа просто сидел за столом, поставив на него локти и уткнувшись лицом в ладони. Объяснять, доказывать, просить хоть немного доверия и понимания — бесполезно, он это знал точно и уже давно. Поэтому, собравшись с силами, как это было каждый раз, написал привычно почтительный ответ. Благополучию батюшки чрезвычайно рад, место службы менять не планирует…

Отдельно задумался над последним вопросом. Прошлое письмо из дома пришло две недели назад — что у него за это время случилось?

Темная тень ведьмы и лютый страх не успеть, не справиться… Договор, вспыхнувший прямо в руках… Крыса-оборотень и шумный дух в борделе, а главное — появление ведьмака с потенциальным седьмым рангом и все, что с этим связано! Рассказывать отцу о служебных делах Видо давно зарекся, потому что любые его попытки объяснить, что он делает в Ордене, натыкались на брезгливое презрение и непонимание. Разве у Ордена мало менее ценных людей, чтобы гоняться за оборотнями и ведьмами? Да еще котам жетоны повязывать?! Позор древнему славному роду Моргенштернов!

Вздохнув, Видо обмакнул перо в чернила и вывел ровно и четко, как всегда: «Что касается моих дел, любезный батюшка, то они таковы же, как и всегда. Смею заверить вас, что на службе я не рискую, таким образом династия Моргенштернов не прервется по моей вине…»

Второе письмо он читал уже с совершенно другими чувствами. Барон Штральзунд, крестный Видо, рассказывал, как недавно охотился на кабана — в его-то годы! — как едва не вызвал на дуэль соседа за непочтительные высказывания, что в возрасте барона пора перестать бегать за девицами, а также интересовался, сможет ли любимый крестник навестить его в Рождество. Обещал охоту, домашний театр и бочонок старой мальвазии, которую барону совершенно не с кем выпить. Ах да, и что там у крестника творится? Он жаждет все знать!

Улыбаясь, Видо написал ответ. Поимка ведьмы — это, конечно, служебная тайна, о ней можно упомянуть лишь мельком. Но если он не расскажет дорогому крестному о шумном духе в борделе, барон его никогда не простит!

Несколько самых забавных описаний и оборотов Видо почерпнул из рассказа Ясенецкого, искренне поблагодарив за это ведьмака про себя. И пообещал крестному, что непременно постарается выбраться хотя бы на пару дней. Ну, как только сможет…

Наконец, пришла очередь последнего письма. Вскрывал его Видо с замиранием сердца, едва не уронив нож для бумаг. И… закусил губу, прочитав несколько коротких строчек. Герр Конрад, бывший наставник и самый главный человек в жизни Видо, извещал, что отбывает по делам Ордена в Рому, где пробудет не меньше месяца, а то и больше. Посему по самым неотложным делам Видо может писать ему туда, на адрес местного отделения в Ватикане. Обычные пожелания здоровья и удачи, благословение…

Положив письмо на стол, Видо снова замер, на этот раз сплетя руки перед собой. Что ж, теперь необходимость срочно извещать герра Фалька отпала сама собой — генерал-патермейстер не бросит очередное расследование даже ради ведьмака. И руководить этим делом из Ромы не сможет просто в силу отдаленности — письма туда и обратно будут идти неделями.

Если бы Видо играл шахматную партию, то только что лишился бы ферзя и еще пары ладей в придачу. Но ставка в его игре была куда важнее любого приза, а сама игра — сложнее и опаснее несравненно.

«Зато если я ошибусь, репутация герра Фалька не пострадает, — утешил сам себя Видо. — Он будет ни при чем! А я… я ведь и раньше не собирался прикрываться его возможностями, так что какая разница?»

Запечатав три письма и отдав их камердинеру, он совершил вечерний туалет, помолился и рухнул спать!

…Крыса вошла в приоткрытую дверь с неторопливым достоинством, важно оправила рукава куртки — самой обычной охотничьей куртки, какую носили отцовские егеря, молодцевато щелкнула каблуками сапог, оправила длинные, тщательно завитые усы и знакомым басом егеря Петера прогудела:

— Примите, герр патермейстер! Не откажите в милости! Мы от всего обчества и с глубочайшим к вам почтением! — и протянула когтистую лапу, в которой держала круглую, дурманно пахнущую свежей выпечкой и корицей булочку.

Несколько мгновений Видо колебался. Ну крыса же! Возможная пособница Той Стороны и вообще животное нечистое! А то, что она говорит, вызывает еще больше подозрений…

Но булочка пахла так восхитительно, а крыса выглядела так достойно и опрятно, словно училась у Фридриха Иеронима лично! Опять же, сказано в Святом Писании: «Не отталкивай приходящего к тебе с добром и не прогоняй страждущего…» Вдруг именно ему, Видо фон Моргенштерну, Господь послал возможность обратить крысиное «обчество» к вере…

Он протянул руку, успел почувствовать мягкость душистой сдобы… и проснулся!

— Бред какой… — прошептал Видо, ворочаясь в постели. — Это все Ясенецкий со своими дурацкими рассказами! Лучше, конечно, чем кошмары, но ненамного! Еще я крысам не проповедовал, пусть и во сне…

Вздохнув, он прочел молитву о спокойствии душевном и избавлении от темных наваждений. С детства знакомые слова сами всплывали в памяти, и, едва промолвив заключительное Аmen, Видо снова уснул.