Глава 19. И на солнце бывают пятна

— Паук так паук, — невозмутимо заявил вызванный для очередного совета капитан. — Скажу ребятам, пусть посматривают со всем вниманием. Паук не медведь, уж наверное, пришибут, если увидят. А что крупный, так это даже хорошо — по крупной мишени попасть проще.

С последним утверждением Видо в принципе был согласен и от души позавидовал безмятежности фон Гейзеля. Ему даже самому стало несколько спокойнее, словно уверенность капитана была в хорошем смысле заразительной. И тут послышалось тихое хмыканье Фильца.

— Вы что-то хотите сказать? — устало спросил Видо, готовясь выслушать очередную колкость.

Но секретарь, пожевав губами, ответил неожиданно мирно:

— Я, герр патермейстер, хочу сказать, что искать нужно вовсе не обязательно паука. Давайте вспомним, что лунный свет искажает очертания, а в коридоре возле кладовой было темно, к тому же существо бежало быстро. Можно предположить, что обе женщины разглядели его не очень хорошо. Однако фрау Марта, поверьте моему опыту знакомства с ней, умная и наблюдательная дама, и, если она сказала, что искомое существо было размером с руку и белого цвета, ей можно верить. Существо, к тому же, по словам фрау Марты, имеет когти и постукивает ими при беге. Добавлю к этому, что у нас имеется ведьмак седьмого ранга на пороге инициации, причем направление его дара до сих пор не установлено. А еще у нас в подвале имеются две отрубленные руки, одна из которых принадлежит ведьме, а вторая — покойной Марии Герц… Белая, с длинными тонкими пальцами — ничего не напоминает?

Сказав это, он посмотрел на Видо непривычно сострадательным взглядом.

Как на блаженного! И, что хуже всего, Видо тут же ощутил себя именно блаженным!

Нет, если на минутку допустить, что Фильц прав… Когда по коридору бежит что-то большое и белое, к тому же в темноте, пересчитать ему лапы не так просто, и если их не восемь, а пять, то они и впрямь вполне могли оказаться пальцами. А цокало оно… да ногтями же!

— К подвалу с ведьмой Ясенецкий и близко не подходил, — напомнил капитан. — Разве что с герром патермейстером однажды спустился, а с тех пор туда и шагу не сделал.

— Так ему и не требуется, — вроде согласился, но тут же возразил Фильц. — Пусть герр патермейстер меня поправит, но на пороге инициации из таких вот, как он, дурная сила сама собой хлещет, как вода, а уж какую дырочку найдет и куда потечет, это одному Господу ведомо.

— Так… — Видо потер занывшие виски. — Вы полагаете, что Ясенецкий — химеролог? И применил выплеск ведьмачьей силы именно в этом направлении? Даже не знаю, разве что бессознательно… Химерология — одна из сложнейших магических дисциплин, а у него нет соответствующего образования…

— Это мы не знаем, есть ли у него соответствующее образование, — педантично поправил Фильц. — Но даже если его нет — что с того? Не забывайте, герр патермейстер, я описывал убитую ведьму и ручаюсь, что она была обычной крестьянкой, а деревенским девицам крайне редко дают образование в целом, о хирургии тем более говорить не приходится. Ну а для направления силы наличие образования не имеет значения вовсе, это вам известно куда лучше, чем мне. Был бы талант и удачное стечение обстоятельств!

— Все равно, оживление отрубленной конечности — это запредельное мастерство для того, кто лишь стоит на пороге инициации… — пробормотал Видо. — Разве что… — Он постарался вспомнить все, чему учили в семинарии Ордена, однако нужные разделы знаний, как назло, путались в памяти, словно он был не первым учеником курса, а ленивым болваном. — Разве что рука ожила сама по себе, напитавшись всплеском ведьмачьей силы? Тогда все сходится. Мы привезли в капитул одновременно и Ясенецкого, и тело ведьмы. Сродство между убитой и конечностью, которую она себе прирастила, распалось, поскольку рука была отрублена, а мертвая ведьма не могла поддерживать эту связь магически… — С каждым пунктом логической цепи Видо чувствовал себя все более уверенно. — Выплеск ведьмачьей силы напитал руку, превратив ее в псевдоживой артефакт! Ясенецкий об этом вполне мог и не знать, да что там — наверняка не знал! Он вообще отрицает существование магии и не врет, между прочим! Но артефакты такого типа непременно имеют цель, заложенную при их создании, намеренное оно или невольное… Так-то все сходится, химерологом ему для этого быть не обязательно, но чего он бессознательно хочет от нечаянно сотворенной твари?

— А чего они все хотят? — хмыкнул Фильц. — Герр патермейстер, вы хоть единожды слышали о псевдоживом артефакте, сотворенном для благих целей? Эти штуки делаются, чтобы задушить кого-нибудь или утащить ключи от тюремной камеры… На крайний случай — обокрасть кого-то или устроить особенно злую пакость! Что еще они могут, а?

— Понятия не имею, — признался Видо. — И вы отчасти правы, но следует помнить, что создаются такие артефакты не только магической силой, но и особенно сильными чувствами. Все, что вы перечислили, имеет целью месть, желание спастись, алчность или злость… Вы сами, господин Фильц, хоть что-нибудь из этого в нашем госте видите? Какое у него самое сильное чувство? Наверняка — желание вернуться домой! В тот мир, где у него все было хорошо, где его ждут родные и близкие, карьера, миленькая барышня… Чем ему в этом способна помочь ожившая рука?!

— Ничем, — подумав, признал Фильц. — Но меня, герр патермейстер, в нашем госте интригует еще кое-что… Допустим, склонности к определенному виду силы вы в нем не заметили. Допустим, он не химеролог, не бестиарий, не эфирий…

— И не алхимик, — твердо заверил Видо. — Это совершенно точно! Он сварил для меня кофе, и я проверил жидкость на присутствие силы. Никаких признаков!

— Ах вот зачем вы предложили ему должность кофешенка, — ухмыльнулся Фильц, от которого в капитуле решительно ничего не могло укрыться. — А я-то думаю, к чему такое самопожертвование?

— Меньшее, чем вы полагаете, — процедил уязвленный насмешкой в его тоне Видо. — Хоть наш гость и не умеет варить магические зелья, но к приготовлению кофе у него чрезвычайный талант. Кофешенком я бы его принял на службу с радостью! Но мы отвлеклись от темы, что вы хотели сказать рассуждениями о его силе?

— То, что мы, возможно, не туда смотрим, — серьезно сказал Фильц. — Рассуждая о направлении силы, мы упускаем из виду, как Ясенецкий себя ведет. А ведь это и есть самое подозрительное.

— И в чем вы его подозреваете? — искренне поразился Видо. — Не считая некоторых странностей, истоки которых, несомненно, лежат в его мире, поведение герра Ясенецкого безупречно. Он учтив — даже несмотря на ваши выпады в его сторону! — любознателен, трудолюбив и аккуратен, а также доброжелателен абсолютно со всеми, от нас до прислуги. Да что там, он настолько добр, что озаботился судьбой бродячей кошки! И что вам не так?

— Вот именно, герр патермейстер, вот именно. — Фильц прищурился, слегка подавшись вперед, и Видо услышал, как фон Гейзель тихо хмыкнул, раньше него уловив какую-то мысль секретаря. — Любезный, добрый, веселый… Сами посмотрите, за эти несколько дней он стал в капитуле если не полностью своим, то очень близко к этому. Фрау Марта его жалеет и берет у него уроки варки кофе, я слышал, как об этом судачили кухарка с одной из горничных. Сама кухарка, кстати, полностью разделяет чувства нашей экономки к бедному юноше, такому милому и услужливому… Услужливому, заметьте! Он безропотно метет двор и носит воду, не отказывает кухонной прислуге в помощи, делает вместе с Йоханом Малым загон для коз… Много вы видели дворян, ведущих себя таким образом с простонародьем? А ученых мужей?

— Мы не знаем, каковы обычаи их мира, — возразил Видо. — У них женщины получают университетское образование, равное мужскому, это еще удивительнее! Да и то, что Ясенецкий рассказывал о своей родине, доказывает, что у них многое иначе.

— Но есть же какие-то вещи, неизменные где угодно! — парировал Фильц. — Иерархия существует даже в Аду и на Небесах! А герр Ясенецкий одинаково любезен с вами, наследником имперского графа, и младшим сыном деревенского мельника — это я про Йохана. Вам он варит кофе и заводит разговоры о Декарте… Как вы думаете, сложно ли умному человеку догадаться, что лицо вашего происхождения и образования должно отчаянно скучать в провинции? Вистенштадт может похвастаться многими добродетелями, однако ученость местного общества оставляет желать лучшего, вам здесь и поговорить-то не с кем.

— У меня вполне достойный круг общения. — Видо почувствовал, что краснеет — пока еще несильно и вроде бы незаметно. — Бургомистр, патер Стефан и патер Николас…

— Вы еще мадам Луизу вспомните, — посмотрел на него Фильц с оскорбительной жалостью. — С кем из них вы разговаривали о чем-то, кроме служебных дел, в ближайшие пару месяцев хотя бы? От приглашений на вечера или к обеду вы неизменно отказываетесь, при встрече едва раскланиваетесь, а уж разговариваете столь кратко, будто каждое слово чеканите из золота. Только не подумайте, будто я вас упрекаю! Но за эти дни вы общались с московитом гораздо больше, чем с любым из отцов города за те полтора года, что здесь провели!

— Потому что управление городом не входит в сферу моей компетенции, — беспомощно огрызнулся Видо. — А расследование по делу ведьмака — входит безусловно! Не могу же я при этом с ним не разговаривать!

— Само собой, — несколько утомленно согласился Фильц. — И потому даже сами вряд ли замечаете, что покровительствуете ему, словно давнему другу или ценному подчиненному. А герр капитан также совершенно искренне интересуется умениями Ясенецкого в области борьбы. Каковые умения наш гость любезно согласен предоставить в распоряжение герра капитана. Он ведь вам пообещал показать тот прием, или как оно называется? В благодарность за помощь с одеждой или просто так…

— Допустим, — буркнул фон Гейзель. — Что-то я не понимаю, куда вы клоните, господин Фильц. Ясенецкий и вправду любезный малый, но мы ему, вообще-то, жизнь спасли. Дали кров и защиту. С чего бы ему не быть благодарным?

— Да с того, что нельзя быть хорошим решительно для всех! Благодарность, вполне заслуженную и понятную, он должен испытывать к вам и герру патермейстеру, а не ко всякой, прости, Господи, швали! Вот вы только что рассказывали, что у него с Фрицем неприятность вышла! Подрались?

— Нет. — Капитан на глазах мрачнел. — Фриц на него с кулаками кинулся, как его дурные проделки перед всеми обнаружились. А ведьмак его скрутил и на землю уложил.

— И даже в морду не дал? — ехидно уточнил секретарь. — Наглому быдлу, из-за которого три дня лишнюю воду таскал? Простолюдину, распустившему руки на дворянина?! Просто ангел божий, а не человек! Или святой, которого хоть сейчас канонизируй!

— Фильц! — одернул его Видо, и секретарь поморщился, тут же добавив:

— Прошу прощения, герр патермейстер, это я не богохульства ради, а исключительно из восхищения благонравием вашего протеже. Ну в самом деле, неужели мне одному это кажется странным? Он же как будто очаровывает нас всех, только не магией, а совершенно естественными средствами. Всем улыбается, со всеми любезен, из кожи вон лезет, чтобы понравиться и завоевать доверие!

— И даже вас, господин Фильц, ни разу к черту в задницу не послал, — усмехнулся фон Гейзель, на что Фильц удивительно серьезно отозвался:

— Именно, герр капитан, именно. Правда, и в доверие еще не втерся, но лишь потому, что мне от него ничего не нужно, вот он и не может придумать, какую бы услугу мне оказать. Но при этом, господа, уж простите, что напомнил, у нас по капитулу бегает псевдоживой артефакт, который от великого добросердечия не создашь! Не видите ли вы в этом некоего противоречия, мягко говоря?

Видо честно попытался соотнести то, о чем говорил Фильц, с образом Ясенецкого. Секретарь явно намекал на лицемерие и скрытую злобу ведьмака, но… Перед глазами как живой встал московит, ласково гладящий перепуганную кошку и выпрашивающий для нее корзину. И эти его рассказы о крысах в капюшонах, о педальном коне и мышах в разной тональности… Спокойная веселость и вежливость московита совершенно не вязались с представлением о нем же, втихомолку натравливающем отрубленную и оживленную руку на… кого? На него, Видо? На фрау Марту или капитана? Да с чего?! Пожалуй, единственным кандидатом на попытку убийства был разве что сам секретарь…

— Вы поэтому постоянно отпускали в его адрес колкости? — мрачно поинтересовался Видо. — Чтобы он выдал себя чем-то, сорвался?

— И поэтому тоже, — абсолютно честно признался секретарь без всякого стеснения. — Помимо того, что он мне в принципе не нравится. Не верю я, герр патермейстер, в идеальных людей. Любого поскреби — какой-то порок да найдется. А на этого посмотришь — ну просто солнышко, сияет — аж глаза слепит. Но мы-то должны помнить, что даже на солнце, как учат святые отцы, есть пятна, и лишь Господь безгрешен и безупречен.

— Я… подумаю о том, что вы сказали, — согласился Видо. — Возможно, я действительно несколько позабыл об осторожности. Однако не считаю, что в хорошем отношении к герру Ясенецкому был не прав. Ваши подозрения остаются лишь подозрениями, пока не будут чем-то доказаны. А обвинять человека в том, что он слишком хорош, это как-то странно.

— Как скажете, — равнодушно согласился секретарь. — Но дверь спальни рекомендую на ночь закрывать поплотнее, а под подушкой держать что-нибудь острое — просто на всякий случай. А то с пережатым горлом будет весьма неудобно читать экзорцизм, если вы все-таки ошибаетесь насчет герра Ясенецкого.

* * *

Нет, ну это просто издевательство какое-то!

Стас поставил перо в чернильницу и потер испачканные пальцы друг об друга, словно пятна от этого могли мистическим образом испариться. Как этим вообще можно писать?! Не говоря уже о том, чтобы много, быстро и красиво, выберите любые два! Вот ка-а-ак?!

Он с тихой ненавистью посмотрел на перо. Оно, между прочим, было частично очищено от верхушки, полностью лишено пористой сердцевины, а кончик обожжен и очинен очень аккуратно, даже изящно. Никак не спишешь собственные неудачи на то, что Фильц подсунул неликвид! Выдал качественный инструмент, вполне возможно, что от сердца оторвал!

Но все равно перо набирало ничтожно малое количество чернил и выдавало несколько неровных букв, то чудовищно толстых, то слишком тонких, после чего чернила заканчивались и приходилось набирать их снова. Еще оно царапало бумагу, оставляло кляксы и скрипело! Отвратительно скрипело! Герру котермейстеру Стас не врал, слух у него правда был идеальный, и скрип кончика пера по бумаге казался громким, неприятно шуршащим и в целом ужасно раздражающим. Неважно, что Стас отлично понимал — раздражает его не сам скрип, а неудачи в письме, реакция на скрип — это банальный перенос эмоции с себя на якобы виноватый объект. Понимать это он понимал, а злость никуда не девалась!

Вот так вот сидит над прописями человек с высшим образованием и кучей компетенций, глубоко эрудированный, художественно и гуманитарно образованный… и ляпает кляксу за кляксой, словно Ванька Жуков, пишущий на деревню дедушке!

И особенно противно было оттого, что в той же самой тетради имелся превосходный образец!

Как бы ни язвил господин Фильц — между прочим, заслуженно! — а прописи он сделал ровно такие, как нужно. Буквы крупные, разборчивые, без лишних завитушек, одно удовольствие повторить. Было бы удовольствие с нормальной ручкой! Да пусть даже нормальным пером! Плакатным, например, или «паркером» Отто Генриховича… Главное, что не этой доисторической пакостью!

Местные, может, и млеют от восторга — перо, небось, правильное, из левого крыла, маховое и с толстым крепким стержнем… Почему Фильц интересовался, не левша ли Стас, очень быстро стало понятно! Долбаный инструмент природного происхождения имел заметный изгиб, так что держать его удобно было именно в правой руке, и таких тонкостей, как Стас подозревал, в пользовании пером еще бесчисленное множество, да взять хотя бы то, что кончик размокает от чернил, и его надо подтачивать! А перо, конечно же, от этого заканчивается, не железное оно… Нынешнее у Стаса было уже вторым, так выданный Фильцем пучок того и гляди закончится! Скорее всего, портилось оно больше от неумелого обращения, чем от реального «пробега» по бумаге, но какая разница?

Ну и какого почерка тут можно добиться? Ладно — скрип, ладно — что лист уже весь в чернильных крапинках, но почерк у Стаса и дома был неважным, творческим, как ласково шутила бабушка, а тут и вовсе словно пьяная курица писала!

Очередной взгляд на тетрадь и перо, полный ненависти к обстоятельствам и горького сожаления о своей криворукости, делу ничем не помог. Вот уже полчаса Стас пытался переписать какую-то молитву, любезно предоставленную Фильцем в качестве эталона. И только дергался все сильнее, что тоже делу отнюдь не помогало!

«В любом занятии становишься экспертом после десяти тысяч часов практики, — напомнил себе Стас банальную истину из вдохновляющих агиток. — Просто Фильц эти десять тысяч часов давно наработал, а ты — нет. Ты, Станек, всего-то второй день занимаешься, причем урывками, и чего-то от себя еще хочешь?! Ну да, вчера перед сном, сегодня — перед обедом… Только взял в руки этот пыточный инструмент и уже ждешь свершений! Глупо же, ну!»

Логика помогала мало. И привычное распознавание эмоций — рефлексия наше все! — не отменяло их наличия. Психовал Стас гораздо сильнее, чем полагалось бы из-за такой ерунды. Ну не может ведь он всерьез ожидать, что умение писать пером придет мгновенно и без труда! На самом деле нервничает он совсем из-за других вещей.

Дурацкий этот конфликт, едва не кончившийся дракой — Фрица увели на гауптвахту, и по обмолвкам его сослуживцев Стас понял, что придурка должны выпороть. Думать об этом было противно и стыдно… Стасу при этом претензий никто не предъявлял, напротив, капитан извинился за своего подчиненного, а общее мнение рейтаров гласило, что этот самый придурок снова нарвался. Но это сейчас они так думают, а потом Фрица выпустят, и что будет дальше — неизвестно!

Еще накатила усталость, причем не столько физическая, сколько моральная. Непривычный режим дня, непривычные занятия, абсолютно непривычное сенсорное окружение: пища, звуки, запахи! Днем постоянно стоял шум — фыркали и ржали на конюшне лошади, звенел в мастерской кузнец, зычно перекликалась дюжина здоровых мужиков, а на далекой башне каждый час гулко отбивал колокол. И все вокруг пахло! В основном, навозом, который вроде бы убирали из конюшни, но при этом складывали в углу заднего двора, откуда его должны были забирать городские огородники. Делали они это раз в неделю, а от вывоза до вывоза куча росла… Стас до этого понятия не имел, как воняет куча навоза под летним солнцем! А все вокруг относились к этому совершенно спокойно — ну да, привычка, они иного и не мыслят.

Кухня пахла дымом, как и баня, но это было лучше запаха человеческого пота, которым казарма рейтаров пропиталась так, что Стас туда носа не совал, радуясь, что ему и не надо. Сортир — ну понятно, чем воняет выгребная яма, куда никогда в жизни не кидали хлорку. Та самая выходящая в сточную канаву канализация добавляла оттенков, разумеется.

Лучше всего пахли лошади. И еще собаки, наверное, но им Стаса не представляли, так что забраться в вольер и сунуть нос в собачью шерсть он не рисковал, а иногда так хотелось! Но лошади, которых конюх каждый день старательно охаживал щеткой, пахли здоровым чистым животным, большим и теплым, этот запах был приятнее прочих. Ну и главное удовольствие — понюхать кофе, пока его варишь. Сделать первый глоток, смакуя и его, и все остальные… Стас изо всех сил держался за эту привычную радость, прекрасно понимая, насколько ему важен этот личный маленький якорь.

Однако ни кофе, ни тяжелая работа, ни правильное дыхание уже не спасали. Этого было мало! Мало компенсировать отрицательные компоненты стресса, для нормальной работы организма нужно еще добавлять положительные подкрепления. Каллиграфия здесь решительно не годилась, она была дополнительным стрессом сама по себе, а остальными возможностями не баловала ситуация. Нормально общался Стас пока только с Йоханом, герром патермейстером и, иногда, капитаном, который, кстати, собирался устроить демонстрацию приемов, но пока что-то не складывалось…

Тренировки, кстати, были бы отличным дополнением к тасканию ведер и маханию метлой, их Стасу реально не хватало. Привычное и любимое занятие могло стать жизненно нужным источником эндорфинов, но как отреагируют в капитуле, увидев его за выполнением ката, Стас даже представить не мог. Вон, Фриц на ровном месте столько всего придумал, а тут настоящая экзотика… Но размяться хотелось просто до одури! Может, попробовать вечерами в своей комнате? Шестом там, конечно, не поработаешь, а жаль. Сухой и отполированный ладонями черенок старой метлы — идеальный шест-дзё. Зато гантели можно чем-то заменить, как и браслеты-утяжелители, а для медитаций ему вообще ничего нужно, кроме тихого уголка перед сном. Поможет это? Наверняка.

Еще хорошо бы вести дневник. Выпросить у Моргенштерна обратно свой карандаш или научиться писать гадским пером… Подумать, как заработать денег, если все же придется… Да, не хочется даже на миг признавать, что он может не вернуться домой! Но нужно смотреть правде в глаза. Он, конечно, до мозга костей гуманитарий, никаких технических новинок принести в этот мир не способен, но…

К перу Стас теперь делал подходы, как в спортзале. Взял, написал немного, отложил. Передохнул, еще подход… Стук в дверь прервал и мысли, и очередную попытку написать строчку молитвы, которую Стас уже выучил наизусть.

— Позволите? — в дверь заглянул Йохан Старший, дежуривший сегодня при допросной. — Герр патермейстер явиться просят!

Стас, наученный прошлым визитом кошки, тщательно закрыл чернильницу и малодушно порадовался отдыху от чистописания. Нет, ну в самом деле, осталось взять у Фильца учебник по арифметике и окончательно почувствовать себя Буратино!

…В допросной, кроме герра патермейстера и секретаря, обнаружился еще капитан, безмятежно покуривающий трубку в углу. Стас было насторожился, полагая, что речь пойдет о Фрице, но Моргенштерна интересовало совсем не это.

— Герр Ясенецкий, — как всегда спокойным прохладным тоном обратился к нему инквизитор. — Скажите, вы не замечали в капитуле каких-либо странностей?

— Эм… — растерялся Стас. — Кроме крысы-оборотня, дохлой ведьмы в подвале и демонического кота где-то за забором? Еще больших странностей?!

Капитан хмыкнул, Фильц у себя за столом отчетливо фыркнул, а Моргенштерн с бесконечным терпением уточнил:

— Да, еще больших. Например, не случалось ли вам видеть отрубленную кисть руки, которая самостоятельно передвигается по двору или каким-то помещениям?

— Отрубленную… что?!

Стас воззрился на инквизитора, надеясь, что это шутка. Да нет, не похоже. Моргенштерн просто убийственно серьезен, да и напряжение в допросной висит такое, что хоть ножом режь.

— Нет! — искренне заверил он. — Да если б я такое увидел, наверное, орал бы на весь капитул! А это что, нормально? В смысле, часто у вас бывает?

— Случается, — с каменной физиономией сообщил инквизитор. — Не регулярно, однако случай не уникальный. Скажем так, намного более частый, чем ваше появление. У нас, видите ли, пропала конечность убитой ведьмы, которая хранится в подвале, а капитульная прислуга видела ожившую руку. Псевдоживой артефакт, если вам это о чем-то говорит. Говорит?

— Вообще нет… — выдохнул Стас. — Погодите, то есть у вас тут реально рука бегает? Вот просто… сама по себе? И… что она делает?

— Говорят же вам — бегает, — буркнул Фильц. — Пока еще. Как поймаем — перестанет. Тело ведьмы, между прочим, улика, причем строго подотчетная. И должно пребывать в целости хотя бы количественной, раз уж качественная невозможна технически.

— А… понял, — ошеломленно согласился Стас. — Действительно, куда это годится, если трупы по кускам разбегаться начнут… — На языке вертелось еще что-то чернушно-юморное, но он героически подавил этот порыв и опасливо поинтересовался: — А она не опасна? Ну… не может куда-нибудь пробраться ночью и не знаю… задушить кого-то?!

Капитан хмыкнул снова. Патермейстер с Фильцем обменялись выразительными, но полностью нечитаемыми взглядами, после чего секретарь криво усмехнулся.

— Я опять что-то не то спросил? — уточнил Стас. — Или просто не знаю какую-то местную шутку?

— Да какие там шутки, — устало сказал Моргенштерн и потер виски. — Что ж, я понял, вы это существо не видели и ничего о нем знаете, так? В остальном у вас тоже все благополучно, я надеюсь?

— Да какое там… — Стас поморщился. Жаловаться было глупо, но робкая надежда все-таки требовала попытаться. — Господин Фильц, скажите, а у вас тут металлические перья точно еще не изобрели?! Может, хоть какие-то, а?!

Инквизитор и секретарь снова обменялись взглядами, причем у Моргенштерна читалось на лице легкое удивление.

— Ну, допустим, изобрели, — неожиданно легко согласился секретарь и открыл ящик стола. Сунул туда руку и с непревзойденно брезгливой миной бросил на столешницу что-то блестящее. Стас едва не взвыл от накатившей жадности! — Вы вот про это? Редкостно бессмысленная и бесполезная чушь! Обычному гусиному перу уступает… да во всем! Так что мой вам совет, герр аспирант…

— Можно посмотреть?

Едва дождавшись презрительного пожатия плеч, Стас ринулся к столу и вцепился в перо. Оно было стальное! И какое-то… странное… Спустя несколько мгновений Стас возблагодарил свою школьную любовь писать доклады.

— Бессмысленное, говорите? — радостно повторил он. — И я даже знаю почему! Оно еще не готово! Не изобретено до конца, так сказать! Я читал об этом на занятиях по истории! Нормальное перо будет, уж точно не хуже гусиного, только нужно сделать кое-что. Так… наконечник из иридия и прочих твердых металлов появился позже… капиллярную ручку сюда тоже так сходу не приделать, хотя если поговорить с толковым механиком… Герр Фильц, у вас в городе есть мастерская? Не знаю, ювелирная там… В общем, не кузница, а что-то сложнее?

— У нас имеется часовых дел мастер, — настороженно отозвался секретарь. — К нему обращаются с тонкими механическими работами. Но я, право, не понимаю…

— Дайте мне клочок бумаги и карандаш, — взмолился Стас. — Я все покажу!

Фильц молча протянул ему просимое. Металлическое перо Стас попросту положил на бумагу и обвел по контуру, чтобы не срисовывать. Убрал и торопливо зачеркал карандашом. Форма пера была вполне подходящая, не «паркер», но работать можно. Стас нарисовал простой прямоугольный вырез ближе к кончику, соединил их и обозначил еще два надреза по бокам — перышко довольно жесткое, не помешает!

— Вот, — протянул он Фильцу листок. — Я не знаю, можно ли в ваших условиях сделать перья, которыми у нас пользуются до сих пор. Вряд ли, честно говоря, технологии нужны другие… Но на этом пере нужно изнутри сделать несколько насечек и вырезать вот здесь отверстие. Не обязательно такой формы, годится любая — так перо будет гораздо больше набирать чернил. А еще нужно рассечь кончик хотя бы один раз, причем с внутренней стороны. Если получится три надреза — тем лучше. Это нужно…

— Для гибкости, — продолжил Фильц, внимательно разглядывая импровизированный чертеж. — Как на гусином… Почему же мастер так не сделал?

— Потому что нельзя сразу придумать вещь идеально, — пожал плечами Стас. — Любое изобретение должно пройти определенный путь. Так вы можете отдать это в мастерскую?

— Предположим… — Фильц с некоторым трудом оторвался от созерцания пера и в упор взглянул на Стаса. — А если получится, чего вы хотели бы за эту идею?

— Несколько переделанных перьев, — торжествующе улыбнулся Стас. — Сама идея и так витает в воздухе, поверьте, скоро такая конструкция станет повсеместной. Так что я просто хочу писать чем-то приличным, таким, что не нужно вываривать, прокаливать, художественно вырезать и чинить каждые полстраницы! Вы не представляете! — добавил он в порыве откровенности. — Как это раздражает!

— Понимаю, — ехидно поддержал Фильц, бережно убирая лист с рисунком в стол. — Вам бы личного секретаря… Но если я покажу в штатной ведомости наличие секретаря у дворника, боюсь, нам пришлют даже не ревизию, а сразу доктора по душевным болезням!

Капитан, достав трубку изо рта, расплылся в ухмылке, а вот патермейстер почему-то вздрогнул и покосился на Фильца неприязненно.

— Да, завести секретаря было бы идеально! — с чувством подтвердил Стас. — А лучше просто самописец с голосовым вводом… — И подумал, что вот это бы решило проблему и с кляксами, и с долбаными перьями, и вообще! Ну почему ожившие руки у них тут бегают, а робота-стенографиста никак не получить?! — Так, ладно, я… пойду?

Он покосился на инквизитора, и тот кивнул, снова потерев виски. Стас сочувственно подумал, что пост и долгие молитвы герру котермейстеру на пользу не идут, выглядит он бледно, и это отнюдь не фигура речи. Кстати, сколько же ему на самом деле-то лет?

Выходя из допросной и закрывая за собой дверь, он услышал, как фон Гейзель насмешливо спрашивает у Фильца про пятна на солнце, а вот ответа секретаря уже не разобрал.