Глава 20. Заставь ведьмака богу молиться...

Вечером, перед тем как ложиться спать, Стас прихватил остаток шпагата, не пригодившегося для швабры, и выпросил на конюшне маленький медный бубенчик. Несмотря на все заверения местного начальства, что ситуация штатная, представлять себе отрезанную руку, крадущуюся на полусогнутых пальцах, было тревожненько. Это дома хорошо было ржать над любимой старой «Семейкой Аддамс», а здесь, где сказки имеют тенденцию оборачиваться той еще чернушной реальностью, Стас ни за что не хотел бы проснуться от прикосновения белых ледяных пальцев с трупными пятнами… И поведение жителей капитула, теперь каждую свободную минуту посвящавших обыску всяких темных уголков, его опасения только подтверждало. Люди не то чтобы боялись… Но к опасности относились абсолютно серьезно!

Так что веревку с бубенчиком Стас запутал между ножками стула и придвинул к двери так, чтобы жуткий бродячий артефакт неминуемо задел хотя бы один виток шпагата. Ну, это же просто безмозглая штуковина, правда, а не какой-нибудь ниндзя?

Ловушка сработала блистательно.

Стас, уставший от первого в жизни настоящего урока верховой езды, а потом еще драивший двор и ступени часовни, даже не ожидал, что проснется так легко. Но звяканье бубенчика рывком выдернуло его из бессмысленного вязкого сна, он едва не вскинулся, но тут же спохватился, что лучше не подавать виду, что проснулся… Хотя если по капитулу и впрямь шарится местная Вещь, то какая ей разница?! Ей, если подумать, даже видеть нечем! А если бы даже глаза у нее и были, никуда она из ловушки не денется, ясно же, что запуталась! Бубенчик-то все еще звонит.

В комнате, к его величайшему удивлению, было… не слишком-то и темно для ночи. Сумеречно, скорее. Вполне достаточно, чтобы разглядеть и ловушку с переплетением шпагата, и бубенчик, снова назойливо звякнувший, и… и… И никакой руки, разумеется! Рядом с ловушкой, чернильно-черная в прозрачных серебристых сумерках, сидела кошка!

Сидела, склонив набок голову, развесив уши, и прямо-таки упоенно вслушивалась в звяканье. Бубенчик затих, кошка вытянула лапу и с наслаждением дернула за веревочку.

Бубенчик зазвенел.

— Кис-с-сонька! — выдавил Стас. — Медведь-музыкант долбаный!

Кошка подняла морду и одарила его искренне недоумевающим взглядом. «А что? — читалось в этом взгляде. — Ты повесил веревочку для кого-то еще? У тебя что, есть какая-то ДРУГАЯ КОШКА?!»

И посмотрела на бубенчик. Задумчиво. Явно прикидывая, не получится ли оторвать его и унести с собой.

— Слушай, иди отсюда, а? — попытался договориться Стас, глянув на окно, которое, разумеется, не закрыл с вечера. — Я знаю, что ты сумеречное животное, но уже светает, мне спать осталось всего ничего. Я с тобой днем поиграю, хорошо?

Кошка снова потянулась лапой. Звяк!

— Ладно, понял, — вздохнул Стас и процитировал: — «Эта музыка будет вечной…» Но фигу тебе, а не батарейка! Все, отчетный концерт закончен, можешь выйти на поклон и проваливай! А бубенчик я заберу…

Он с неохотой выбрался из-под одеяла, но тут кошка сменила тактику. Она вцепилась в бубенчик зубами! Дернула, оторвала и стремительно прошмыгнула мимо Стаса к окну, забрав добычу! Которую, между прочим, нужно было вернуть конюху!

— Зараза-а-а-а… — простонал Стас. — Ну вот что ты за вредина, а?

Мало того, что бубенчик потерял, так еще и сна теперь ни в одном глазу! И за окном уже отчетливо розовеет край неба… Ну что ж, все равно было решено возвращаться к тренировкам, тем более что растяжка сегодня очень требовалась.

От вчерашних попыток усидеть на спокойной гнедой кобыле, которую добросовестный Йохан гонял по кругу на веревке — да-да, корд это называется, надо запомнить! — в теле образовалось напряжение и легкая боль в отдельных мышцах. Ничего страшного, все-таки они с лошадью издевались друг над другом недолго. Но чувствовать себя в седле неуклюжим, словно чемодан без ручки, было неприятно. А то, что происходило все это под ухмылки господ рейтаров, только добавляло желания поскорее научиться. Верховая езда — это вам не каллиграфия! Странно было бы после дюжины лет в айкидо не знать, что делать с собственным телом, или бояться упасть, пусть даже и с лошади…

— Ну, поехали тогда?

Ежась от ночной прохлады, сразу облившей разогретое под одеялом тело, Стас потянулся и встал на разминку, а из нее минут через десять перешел в первую позицию ката.

Медленно, плавно, и еще медленнее, так что каждая мышца и связка тянутся постепенно… Движения перетекают друг в друга, дыхание свободное, полное… разум расслабляется вслед за телом…

Прогнав ката трижды, Стас добился, чтобы тело, как выражался сенсей, запело. Вот теперь можно и силовыми догнаться. Немного, помня, что днем будет обязательный набор из ведер и метлы, а вечером снова урок верховой езды. Так что он просто встал в планку и начал отжиматься — сначала обычным способом, потом через хлопок.

За этим занятием его и застал Фридрих Иероним, неизбежный, как восход солнца.

— Ох, извините! — Стас поднялся и потянулся за рубашкой и штанами. — Что-то я увлекся, время варить кофе, да?

— Не извольте беспокоиться, ваша милость, — церемонно сообщил камердинер. — Гимнастика чрезвычайно полезна для здоровья, я вовсе не имел намерений помешать вашей милости. Напротив, считал нужным сообщить, что сегодня утром кофе не требуется, да и завтрака не будет. По случаю службы и причастия.

— Про службу я помню, — кивнул Стас, одеваясь. — А перед ней нельзя есть?

— Следует поститься хотя бы в день причастия. — Камердинер посмотрел на него с легким удивлением, особенно заметным на обычно неподвижном лице. — Осмелюсь спросить, разве в Московии не так?

— Эм… Я очень редко бывал на службах, — попытался вывернуться Стас и добавил про себя, что практически никогда. — Так получилось…

— Очень жаль, — так же размеренно сообщил Фридрих Иероним. — Однако молодой господин Моргенштерн не считает возможным пренебрегать заботой о душе и очень ревностно относится к церковным канонам.

— Ну, при его-то работе… — попытался сгладить впечатление Стас. — Не сомневаюсь, он очень ответственный! А… служба когда?

— Патер Стефан прибудет к девяти часам и сразу приступит к приему исповедей, — уведомил Фридрих Иероним. — К этому времени все как раз успеют привести себя в должный вид, приличествующий добрым христианам в торжественный день мессы. Сама же месса начнется в полдень.

«Должный вид… Бочка! — вспомнил Стас и тут же себя успокоил: — С вечера полным-полнехонька. И сегодня, значит, можно будет нормально вымыться горячей водой. Блин, а я с мочалкой так и не решил вопрос. Ну, значит, помоюсь холщовым полотенцем, оно грубое, ототрет…»

— Благодарю вас, Фридрих Иероним, — сказал он вслух, и камердинер поклонился. — Пойду проверю, все ли в порядке!

— Весьма своевременно, ваша милость, — был ответ.

Прихватив смену чистого белья и одежды, Стас вышел во двор и понял, почему служебная инструкция дворника предписывала мыть двор накануне. Потому что сейчас для этого не было ни времени, ни возможности! Все вокруг встали раньше обычного и суетились вовсю!

Конюх-истопник с ветхозаветным именем Абрахам тащил дрова в баню, из трубы которой уже вился дымок, дежурная смена рейтаров деловито выясняла, кто пойдет мыться первым, а кто его в это время подменит. Кто-то искал ваксу для сапог, просил свежую рубаху и портки, клятвенно обещая отдать ну вот прямо завтра, кто-то ругался на соседа, утащившего гребень… Ругался, впрочем, без обычного запала и даже благодушно, видимо, опасаясь осквернить общее благолепие. Горничные ведрами тащили горячую воду в дом, там вроде бы имелись ванные комнаты. Во всяком случае, Стас ни разу не видел, чтобы фрау Марта или герр патермейстер пользовались общей баней. Вот Фильц с капитаном в нее регулярно захаживали.

Как ни странно, у самого Стаса почти не оказалось лишних забот. Вода, конечно, уходила из бочек со страшной силой, и ее следовало тут же пополнять, но двор сиял чистотой, а больше к нему претензий-то и не было. До самых девяти часов, отбитых городским колоколом, когда в ворота капитула постучали, и пришлось под бдительным надзором парней фон Гейзеля впускать приехавшего священника.

Встречать его вышли все, от герра патермейстера, все такого же уставшего и бледного, словно он всю ночь молился вместо сна, и до кузнеца, застенчиво теревшего руки измазанным сажей полотенцем. Наверное, если бы не запертые двери конюшни, то и лошади с козами присоединились бы! А вот кошку, все еще безымянную, никакие двери не остановили. Выскочив навстречу, она решительно потерлась о подол длинной темной рясы, пока священник протягивал Моргенштерну руку для поцелуя.

Инквизитор почтительно коснулся губами перстня с голубоватым камнем и страдальчески покосился на непрошеную часть комитета по встрече.

— Какая милая! — заулыбался святой отец, невысокий, приятно пухленький и совершенно седой, от головы с выбритой тонзурой и до аккуратной маленькой бородки. — Очаровательное животное! Миц-миц-миц, лапонька! Иди ко мне, детка пушистая!

Моргенштерн воззрился на него чуть ли не с ужасом, а потом недоверчиво уставился на кошку. Взгляд инквизитора словно вопрошал, откуда у них в капитуле взялась еще одна кошка, про которую можно сказать столько ласковых слов? Не может ведь быть так, что святой отец говорит про эту?!

Ближе познакомившись с характером и повадками своего бордельного трофея — хм, звучит как-то двусмысленно, впрочем, и правда та еще зараза! — Стас был склонен согласиться с патермейстером. Очаровательная? Милая? Только не тогда, когда будит тебя до рассвета!

Кошка ответила инквизитору самодовольным взглядом и продолжила оставлять на рясе священника пушистые следы своего благоволения. Хорошо хоть по цвету они с рясой совпадали!

Тем временем инквизитор что-то негромко говорил гостю, и тот кивал, обводя жителей капитула добродушным, но внимательным взглядом. Вот этот взгляд остановился на Стасе, и тот, уловив невысказанную просьбу, подошел, понятия не имея, что делать. Кланяться? Руку целовать? Улыбаться и махать?

— Доброго дня, сын мой, — обратился к нему священник. — Вы, значит, и есть тот бедный юноша, которого мой доблестный собрат спас от козней ведьмы… Рад, очень рад!

Стас молча поклонился, решив, что это уж точно не помешает. Здесь, как он понял, это универсальный ответ практически на все, прямо как на Востоке.

— Я сегодня непременно возблагодарю Господа и за ваше чудесное спасение, — бодро продолжал патер. — Кстати, не желаете ли исповедаться?

Стас глянул на патермейстера, тот вздохнул и негромко уточнил:

— Боюсь, это может вызвать затруднения. Герр Ясенецкий из Московии, он принадлежит к восточной ветви матери нашей церкви…

— А, ортодокс! — Патер заметно огорчился, а Стас про себя возликовал.

Нет, ну какое же все-таки удобное объяснение! Дома он не ходил в церковь вовсе, здесь, конечно, придется, раз уж так принято, но не исповедоваться же… так сразу? К исповеди, вроде бы, нужно как-то готовиться. А главное, неизвестно, что можно рассказывать, что не нужно вовсе. Нет уж, ортодокс — и все тут!

— Понимаю, — вздохнул патер и посмотрел на Стаса сочувственно. — Да, ваша церковь сурова. Но не огорчайтесь, сын мой, я уверен, патермейстер Моргенштерн непременно добудет для вас особое разрешение! И тогда я с радостью вас исповедую! Поверьте, хотя Вистенштадт отнюдь не столица, но у нас вовсе нет никаких предубеждений против ортодоксов. До тех пор, разумеется, пока они не навязывают свои взгляды другим… Да-да, мы здесь чрезвычайно терпимы и понимаем, что люди бывают разные. Не всем повезло родиться в лоне истинно правильной церкви, стыдиться этого не следует. Всегда ведь можно обрести истину и вернуться на верный путь!

Стас, которому эта тирада начала подозрительно что-то напоминать, стоял молча, стараясь не краснеть под сочувственно-осуждающими взглядами окружающих. Этот патер, он сейчас точно про религию говорит?!

— Да-да, мы не осуждаем ортодоксов, сын мой! Хотя, конечно, их взгляды на веру не могут быть признаны допустимыми, но что уж теперь с ними поделать? Я даже лично знал двух или трех, вполне приличные люди вроде бы… Но вам у нас будет сложно, разумеется. Церкви подходящей нет, как же вы без исповеди, причастия, духовного наставничества? Бедный юноша… Ну, возможно, вы вскоре отправитесь в столицу? Говорят, там… довольно много ортодоксов. И даже выстроен ваш храм! — добавил он с некоторым удивлением.

«И разрешены парады!» — чуть не брякнул Стас, но, конечно, вовремя прикусил язык. Не поймут. Да и стыдно потешаться над таким приятным участливым старичком.

— Вы действительно не сможете подойти к исповеди и причастию, — негромко проговорил инквизитор. Патер тем временем наклонился, подхватил льнущую к нему кошку на руки и принялся чесать между ушами. Наглая скотинка бодала его мордой в руку, терлась и всячески выражала экстаз! — Примерно сто лет назад была принята булла Его Святейшества папы Конрада Седьмого под названием «О противостоянии общему врагу». Она дозволяет присутствие на службах людей иного вероисповедания, если они подвергаются нападению Той Стороны. В минуту опасности мы вправе временно принять в наши ряды даже последователей ислама или каких-нибудь язычников, но лишь для общей молитвы, а святых таинств исповеди и причастия это не касается.

— Очень жаль, — вежливо соврал Стас. — Но я буду рад… посетить службу.

Инквизитор кивнул, полностью удовлетворенный, священник осторожно опустил кошку на землю, и они ушли в часовню, а мохнатая хулиганка тут же отбежала к стене, где принялась точить когти о лавочку для караульных.

— Предательница, — укоризненно сказал ей Стас и… насторожился. Тихий звяк выдал украденный и припрятанный под лавочкой бубенчик, которым кошка неосмотрительно принялась играть. — А ну-ка, дай сюда!

Ухватив бубенчик за обрывок бечевки зубами, кошка опасливо отбежала на пару шагов. Стас беспомощно посмотрел на нее и попытался договориться:

— Ну отдай, а? Тебе игрушек не хватает? Хочешь, я тебе веревочный мячик смастерю? Или мышку тряпочную?

Кошка посмотрела на него сочувственно и разве что лапой у виска не покрутила.

— Действительно, — признал Стас, — у тебя же мыши настоящие, никакого сравнения. И мячика у меня прямо сейчас нет. А хочешь удочку, а? Удочку я запросто сделаю…

— Герр московит, а зачем ей удочка? — поинтересовался подошедший ближе Йохан. — У нас же тут ни пруда, ни речки, где она рыбу ловить будет?

Стасу на миг показалось, что этот вопрос заинтересовал всех, и кошку, и прислушавшихся к разговору капрала с парой рейтаров, и даже фрау Марту, сегодня красовавшуюся в нарядном синем платье, ослепительно белом чепце и в белой же кружевной косыночке на плечах, сколотой впереди крупной брошью.

— То есть отсутствие рыбных мест, это единственное, что тебя смущает? — ответил вопросом на вопрос Стас, вспомнив уже легендарные в капитуле «у кота лапки». — Больше ничего?

— Ну… — Рейтар задумался. — У моего батюшки котяра был, умный — страсть! Он на пруду рыбу с мостков ловил! Сядет, бывало, и ждет, а как она подплывет поближе, он лапу в воду сунет — и цап! Когтями ухватит, на мостки выкинет и давай жрать! Я так думаю, если бы у него удочка была, он вообще всю выловил бы!

— Мда… — только и выговорил Стас. — Логично, не поспоришь. Нет, это другая удочка, я потом покажу.

Проводив взглядом кошку, важно ушагавшую куда-то с бубенчиком в зубах, он решил, что лучше попробует договориться с конюхом. Ну сколько там этот бубенчик стоить может? А кошке радость! Может, она даже шкодить станет поменьше… Йохан? — вдруг обратил внимание Стас на прихорошившегося, как и все, рейтара. — Ты побрился?! Слушай, а как вы… В смысле — где? У кого?..

— Да вон, — махнул рукой парень куда-то в сторону заднего двора. — Тезка мой, Йохан Старший, значит, всех желающих бреет. За три крейцера всего! Вы тоже, что ли, желаете?

— Желаю… — согласился Стас, изо всех сил стараясь не содрогнуться. Опасная бритва! Инструменты одни на целую толпу и ведь никакой дезинфекции! Кошмар… А что делать? Неслабую уже щетину дальше отращивать? Или, может, проситься в городской барбершоп, ну или как они тут называются? Но где гарантия, что там условия лучше? Понятное дело, патермейстера наверняка бреет Фридрих Иероним. Но тут уже напрашиваться просто стыдно! — Три крейцера, говоришь?

Короткие щегольские усы Йохана были подровнены довольно аккуратно, щеки блестели гладкостью и свежестью — и Стас решился. В конце концов, до эпохи СПИДа еще далеко, сифилис не очень распространен, да и куда деваться? Потом придется купить бритву и научиться пользоваться, а сейчас бери, Станек, что есть, иначе будешь ходить с бородой, как у Деда Мороза, только рыжей. А тебе не пойдет, помнишь, ты на третьем курсе пробовал?

* * *

…В полдень, замечательно выбритый и слегка разомлевший от восхитительного ощущения чистой одежды, надетой на чистое же, тщательно отмытое горячей водой и мылом тело, он вместе с остальными вошел в часовню, стараясь не слишком вертеть головой по сторонам.

Потом плюнул и начал вертеть, рассудив, что дикому ортодоксу любопытство простительно, а может, и вообще похвально! Посмотреть же было на что даже ему, знакомому с интерьером красивейших церквей мира, пусть только по видео и фотографиям. Нет, ну в Исаакии он, конечно, был множество раз! И в Казанском, и в Спасе-на Крови, и в других питерских церквях и соборах.

Петька, приехавший из Сибири и выросший в семье священника, бегал по Питеру с горящими глазами и только что не стонал от восторга, а Стасу приятно было его сопровождать, помогая с логистикой, и наслаждаться чужим восторгом и законной гордостью за родной город… Кое-где они даже на службы ходили, хотя после второго или третьего раза Стас договорился, что будет ждать друга на улице. Отговорился, что голова от ладана болит. На самом же деле, ему просто было скучно. Пение послушать стоит, выпускнику музыкалки оно интересно чисто с профессиональной точки зрения, а вот весь остальной речитатив — ну его. Опять же, духота, куча народа, и если не крестишься, на тебя смотрят неодобрительно. Проще на лавочке во дворе книгу почитать, пока Петька просветляется…

А вот в католических церквях он не был ни разу. И сейчас удивлялся, почему они казались ему торжественно-мрачными и строгими? Может, дело в том, что эта часовня небольшая и какая-то… нарядная? Чисто выбеленная, с узкими, но высокими стрельчатыми окнами и особенной, устремленной ввысь гармонией, как это бывает лишь у готической архитектуры. Вот-вот оторвется от земли!

А интерьер?! Одни только росписи на потолке чего стоили! Не Микеланджело, конечно, не Сикстинская капелла, но в манере явно проглядывало что-то итальянское. Легкость, что ли? Или яркость красок? Что именно там было нарисовано, Стас не разбирал, бесчисленные фигуры с удлиненными пропорциями, наряженные в разноцветные струящиеся одеяния, были похожи друг на друга, а между ними виднелись очаровательные здания, деревья и звери, примитивные, словно их рисовал ребенок, и такие же чистые, свежие!

А витражи?! Солнце лилось сквозь них, складывало цветные мозаики на полу, бросало блики на присутствующих, окружало сияющими ореолами тех, кто попадал под самые лучи. Обливало мягким золотым сиянием патера Стефана, сменившего темную рясу, в которой он приехал, на изумрудно-зеленую, расшитую серебристыми веточками и цветами. Патер читал по огромной книге в бархатном переплете, и было видно, что текст знаком ему наизусть идеально, а книга — потому что так положено. Но красиво же!

И пожелтевшие страницы, и деревянный резной пюпитр, на который этот молитвенник положили, и парчовые ленты — часть патерского костюма, которая точно как-то назывались, Петька рассказывал, но Стас не запомнил… Все это вместе с хорошо поставленным голосом священника, его жестами и общей атмосферой в храме складывалось в завораживающий ритуал, красивый именно своей отточенностью и гладкостью буквально театрального уровня!

И то ли от этой плавной размеренности движений, то ли от запаха благовоний и речитатива патера Стас погрузился в расслабленное спокойствие, словно только что отработал часа два на тренировке во всю силу, а потом устроился в сэйдза-дзен и…

Стараясь не уплыть в себя полностью, чтобы это не стало слишком заметно, он оглядел молящихся. Герр котермейстер, в отличие от прочих, не отошел к скамье, а преклонил колени у самого алтаря и теперь тоже светился витражным солнечным золотом, только свет этот был не мягким, а ярким и яростным — даже странно, луч-то один! Может, у патера эта его зеленая ряса приглушает? Сидящий рядом со Стасом Йохан слушал мессу с совершенно детским выражением лица — ну в точности, как ребенок, увидевший настоящее чудо. На него тоже падал свет, преломляясь, как в хрустальных подвесках старой бабушкиной люстры. Вроде бы никакого цвета, одно прозрачное сияние, но стоит люстре качнуться — и распускается сразу радуга!

Стас посмотрел на остальных, им с витражами повезло меньше. И капитан, и Фильц, и большинство рейтаров выглядели как обычно, ну разве что вокруг Свена плясали красивые зеленые отблески, а Клаус, тот угрюмый парень, что кидался кирпичом в крысу, оказался в тени у самой стены. Он вообще постоянно хмурился, Стас это давно заметил, и сейчас будто сторонился общего радостного воодушевления, замкнувшись в себе. Может, что-то случилось у человека? И не сообразишь ведь, как подойти, чтобы помочь, да и нужно ли это делать?

А служба тем временем шла своим чередом. Все, кроме Стаса, от герра патермейстера до конюха, крестились в нужных местах, повторяли за патером нараспев отдельные фразы и снова крестились, не сводя взглядов с озаренной солнечным ореолом фигуры. И даже на кошку, нахально явившуюся в часовню и усевшуюся в проходе между скамьями, падали разноцветные отблески, заставляя черный мех роскошно искриться и сиять!

Вот служка, роль которого исполнял страшно гордившийся этим Йохан Старший, подал патеру серебряную чашу. Похоже, дело шло к причастию. Патер ее принял, поставил на отдельный столик рядом с пюпитром, перевернул страницу и едва перевел дыхание, чтобы что-то прочитать, как временно наступившую тишину прорезал дикий вопль!

Стас аж дернулся от неожиданности. И не он один! Вздрогнул, чуть не уронив книгу, патер, заморгали и завертели головой оба Йохана, вскочил с места капитан. Моргенштерн вскинул голову, обернулся на крик, но с коленей пока не поднялся…

Орал Фриц. Выпущенный с гауптвахты ради мессы и сидевший на последнем ряду, так что Стас его толком и не видел!

А теперь, выскочив в проход между скамьями, рейтар трясся, как в лихорадке, водил мутными глазами по всему храму и орал, брызгая слюной:

— Ведьмы! Вы тут все ведьмы! Ведьмаки! Нечисть службу ведет! Все, все ведьмы! И ты! И ты! — ткнул он пальцем в сторону Стаса и Йохана Малого, а потом и Свена. — И они! — В этот раз досталось патеру Стефану и Моргенштерну. — И она!

Дрожащий палец указал на кошку. Та прижала уши и кинулась к патеру, спрятавшись у него под рясой.

«Реактивный психоз, — растерянно подумал Стас. — Ну как в учебнике… И что делать-то?»

— Рехнулся! — определил по-своему капитан: — Густав, Уве, хватайте его! Йохан, ремень!

Фриц успел завыть и завертеться, но двое прыгнули на него с боков, повалили на каменный пол, заломили руки за спину. Йохан подскочил с уже снятым ремнем, накинул петлю Фрицу на руки, стянул. Бьющееся тело перевернули лицом вверх, и к нему торопливо приблизился Моргенштерн. Вгляделся в закатившиеся глаза рейтара, что-то прошептал и обернулся к подошедшему следом священнику:

— Ничего не вижу. Могу прочесть экзорцизм, но лучше вы…

— По грехам нашим воздаешь ныне, Господи… — проговорил священник, наклонился и с размаху приложил Фрица плашмя по лбу наперсным серебряным крестом, который успел снять. Стас вздрогнул, ожидая, что будет как в кино — рейтар задымится, забьется в конвульсиях, а то и еще какие спецэффекты одержимости выдаст. — Во имя Отца, Сына и Святого Духа…

Но Фриц дымиться не собирался, напротив, он как-то жалобно всхлипнул и снова что-то пробормотал про ведьм, которые везде, вон они побежали, полетели, вон смотрят из углов…

— Не одержимый, — заключил патер. Для проверки он еще полил на Фрица святой водой из торопливо поданной кем-то чаши, но и это не возымело никакого действия, кроме того, что рейтар высунул язык и попытался поймать им капли воды. — Что же с ним, бедным, случилось?

— Кажется, я знаю, — тяжело уронил побледневший до полупрозрачности инквизитор. — Могу, конечно, ошибаться, но… Капрал, помните, я назначил Фрицу читать молитвы в покаяние? Но вчера, когда утром молился сам, не припомню, чтобы встретил его здесь. А я ведь пришел как раз после заутрени… Кто-нибудь видел Фрица в церкви?

Рейтары, переглядываясь, молча закачали головами.

— Не было этого, герр патермейстер, — мрачно отозвался капрал. — Я его разбудил вовремя, крест готов целовать! Отправил молиться… Да только сдается мне, что вместо молитвы он как раз в баню отправился, пакости московиту учинять. Там и пересидел, а как я из казармы убрался, вернулся досыпать. Вот же х-х-вост собачий, простите, святой отец!

— Точно, — кивнул Уве. — Я видел, как ты его будил, а потом смотрю — вернулся он. Еще подумал, что-то быстро этот болван дюжину «Благословений» прочитал-то! А он спать лег. Потом проснулся — рожа грязная, будто у трубочиста, парни его на смех подняли, ну и началось…

— Был грешен мыслями и словами, но не раскаялся, а продолжил грешить делами, — бесстрастно подытожил инквизитор. — И это сейчас, когда приспешник Врага рыщет поблизости.

— Ой, дура-а-а-к… — протянул кто-то из капитульной прислуги с нескрываемым ужасом, кажется, кузнец. — Дурак-то какой… Герр патермейстер, это чего же теперь с ним будет?

— Понятия не имею, — как-то обреченно вздохнул Моргенштерн. — Одержимого я мог бы спасти, изгнав демона. Но Фриц не одержим. Он открылся Той Стороне, согрешив и упорствуя во грехе, но демон не может явиться на освященную землю. Он лишь воспользовался предоставленной лазейкой, чтобы искушать разум и душу Фрица. Душа устояла, а разум оказался слабее и не выдержал силы, с которой демон на него давил. Это… вне моей компетенции. И как помочь Фрицу, я не знаю. Патер Стефан? — повернулся он к священнику.

— Ну что ж… — Тот покачал головой, сокрушенно глядя на блаженно и бессмысленно улыбающегося куда-то в небо, то есть в расписанный храмовый свод рейтара. — Здесь ему оставаться нельзя, дело ясное. Придется отвезти его к нам в обитель. У моих братьев имеется опыт ухода за скорбными духом и разумом. Конечно, врача мы к нему тоже вызовем, но поможет ли наука там, где на несчастного разгневался сам Господь? Будем молиться ему о здравии раба божьего Фрица и просить явить милосердие.

«Я ничего не могу с этим сделать, — с тихим липким ужасом признал Стас. — Тут нужен психиатр, нужны медикаменты. Я никак не могу повлиять на эту долбаную ситуацию! По крайней мере, они собираются вызвать врача! А чем тут лечат психоз? Ледяным душем, клизмами, еще чем-то из арсенала карательной медицины древности?! И ведь альтернативы нет ни-ка-кой! Даже если меня кто-нибудь послушает, я ведь и предложить ничего не способен!»

— Благодарю вас, святой отец, — склонил голову Моргенштерн и глянул на капитана.

— Густав, — переадресовал тот задачу капралу. — Бери Уве, повозку и везите этого болвана вслед за святым отцом. Да не сейчас, а после причастия! Святой отец, он ведь и на исповедь не приходил?

Патер молча покачал головой. Капитан вздохнул так тяжко, что Стас ему даже посочувствовал.

— Говорил я, что этот дурак у нас не приживется, — буркнул капрал. — Вот как есть негодный… Таких дел натворил, да еще все вокруг у него ведьмы с ведьмаками, тьфу! Кошку, и ту обидел, божью тварь! А какая из нее ведьма, коли она к святому отцу ластилась, а потом на мессу пришла? Это ж до чего зверюшка разумная и богобоязненная? Поучился бы у нее, с-с-собака свинская! Простите, святой отец, грешен…

Богобоязненная зверюшка вылезла откуда-то из-за патера и теперь присматривалась к лежащему Фрицу взглядом опытного гопника, так, словно не отказалась бы почистить ему карманы, а потом еще и попинать. Но под ладонью Йохана Малого, наклонившегося и погладившего ее от ушей до хвоста, муркнула и выгнула спину.

— Вооот, — продолжал бурчать капрал. — А он ее — ведьмой…

Кошка муркнула еще раз, причем явно одобрительно.

— Так это… — Капрал недоуменно почесал в затылке. — Она не против, что ли?

— Думаю, вопросы имянаречения кошки мы отложим на более свободное время, — с такой убийственной вежливостью сказал инквизитор, что даже Стасу захотелось вытянуться и отдать честь, да руку приложить было не к чему. — Святой отец, прошу вас закончить мессу и причастить всех, кто подходил к исповеди. То есть меня, кирх-капитана и его людей. Послезавтра мы покинем капитул для исполнения долга перед Господом и Орденом… Но поскольку остальные служители тоже оказались под угрозой, могу ли я просить вас задержаться после мессы, чтобы исповедовать их, а затем дать причастие? Это великий труд, я понимаю…

— Труд во имя Господа — лучшая награда, — мягко отозвался пожилой патер. — Я с радостью выполню вашу просьбу, сын мой. А потом буду молиться об успехе вашего предприятия, каким бы оно ни было, и о судьбе этого несчастного.

Он протянул руку, и Моргенштерн, склонившись, снова поцеловал перстень. Внизу что-то замычал Фриц…

«Ну, собственно, я же боялся, что будет скучно? — ехидно проговорил про себя Стас. — Вот, пожалуйста! Занимательно у них тут службы проходят! Опытный тамада, то есть патер, и конкурсы интересные… Одно хорошо, в ведьмаки по первому подозрению не записывают и словам придурка с острым психозом не верят. Прямо-таки приятное различие с нашими историческими реалиями! Или все дело в том, что тогда патермейстеру пришлось бы и в отношении себя дело начинать? А заодно подозревать в ведьмачестве патера, рейтаров и кошку. Не то чтобы нашу земную инквизицию такие мелочи смущали, там бы мы все под следствие пошли. Определенно здесь у них побольше гуманизма и адекватности. Только все равно от этой благодати очень домой хочется! А кстати, куда это собрался послезавтра герр котермейстер?»