Глава 22. Неукротимый ежик и разговоры по душам

— Герр Ясенецкий, у вас никогда не было лошади?

— Заметно, да? — улыбнулся Стас.

Под руководством Йохана он только что расседлал свою кобылу, старательно вытер ей спину специальной тряпочкой и снова дал бы сухарь, но они закончились. Впрочем, здесь, на постоялом дворе, можно пополнить запас, но уже не бесплатно, конечно. Это сказал Йохан и посоветовал не слишком баловать гнедую, а то лошади быстро привыкают к хорошему и начинают капризничать.

Как можно не баловать лошадь, Стас не понимал! И хотя аргументам внял, но пообещал гнедой, что носить ей сухари не перестанет, просто будет делать это умеренно.

— Я помню, что вы рассказывали о механических экипажах своего мира и… педальных конях.

Пока рейтары обедали во дворе, за длинным столом, где могли рассесться человек двадцать, Моргенштерну, капитану и Стасу накрыли ужин в зале на нижнем этаже. Хозяйка, полноватая крепкая женщина в длинном темном платье, чистом белом переднике и чепце, появлению герра патермейстера искренне обрадовалась и обслуживала гостей по высшему разряду — судя по суматохе, которая поднялась среди прислуги.

Комнаты для ночлега спешно убирали заново, постели перестилали бельем получше и взбивали подушки, а воду для умывания подали в жестяном тазу вместо общей деревянной кадушки. Правда, поливать себе пришлось ковшиком над бочкой, зато девчонка из прислуги принесла мыло и чистое полотенце — одно на всех!

«Герр котермейстер — вип-клиент, ну и мы заодно с ним, — отметил Стас. — Интересно, здесь всех клириков так почитают или только тех, кто графского происхождения? Вот и тарелки не глиняные, как у парней во дворе, а беленькие, с голубой каймой. Приборы не серебряные, как в капитуле, а медные, с костяными ручками, зато начищены — аж горят. И скатерть только что достали, по не разглаженным квадратикам видно, как она была сложена, ну и главное, посреди стола хозяйка торжественно выставила самую большую роскошь — пару фарфоровых уточек, одну — солонку, вторую — перечницу. Только таблички „Закрыто на спецобслуживание“ не хватает, но сдается мне, что необходимости в ней нет, всем и так все понятно».

— У нас лошади — это очень дорого и сложно, — признался Стас, с интересом разглядывая вилку с резной рукоятью в виде рыбки. — В городе для них условий просто нет, если хочешь держать собственную лошадь — придется снимать ей место в конюшне за городом и ездить туда на машине, чтобы тренироваться или кататься. Ну, или арендовать для этого чью-то лошадь, так проще и дешевле.

— Ездить куда-то на механическом экипаже, чтобы кататься верхом… — задумчиво проговорил Моргенштерн. — Звучит несколько безумно, простите… Не могу даже представить подобного.

— У нас много того, что сложно представить, — согласился Стас. — Но, когда в детстве я мечтал вволю покататься на лошади, я как-то… не это имел в виду.

— Бойтесь своих желаний, — хмыкнул капитан, набивая трубку и убирая кисет с табаком во внутренний карман куртки. — Они иногда исполняются совсем не так, как мы хотим.

Стас мог бы многое сказать по этому поводу, но ему было откровенно лень спорить. К постоялому двору они добрались уже почти в сумерках, и это при том, что летом темнеет поздно, за целый день верхом он устал и теперь хотел нормально, не всухомятку, поесть, вымыться и лечь спать. Ну, еще немного поговорить с герром патермейстером, который сегодня рассказал столько интересного и наверняка может еще больше!

С первым пунктом уже все сладилось. Хозяйка лично принесла большую супницу, исходящую аппетитным паром, и принялась разливать первое. Горячая гороховая похлебка с копченостями не то чтобы примирила Стаса с окружающей действительностью, но прямо сейчас сделала эту действительность гораздо приятнее.

К похлебке полагались булочки, а на второе — вареная картошка с жареным салом и луком. Однако патермейстер от всего отказался. В обед, на коротком привале, он ел только хлеб с сыром, вежливо угостив колбасой Стаса и капитана, а сейчас попросил что-нибудь постное. Хозяйка сделала книксен и тут же принесла ему просто вареной картошки без сала, а к ней — стеклянный кувшин с молоком и серого хлеба, такого же, что отправился на стол к рейтарам.

— А разве молочное в пост можно? — удивился Стас, алчно поглядывая на сдобные булочки.

— У нас — можно, — слегка улыбнулся Моргенштерн. — Ваша Ортодоксальная Церковь гораздо строже в этом отношении, как мне известно. Вам в постные дни нельзя никакой пищи животного происхождения, кроме рыбы, да и самих постов больше. Но святая Ромейско-католическая Церковь, к которой я имею счастье принадлежать, молоко и яйца дозволяет, ограничивая лишь мясо.

— А для воинов так вообще делается послабление, — добавил капитан, обильно поперчив суп. — Господь велик в мудрости своей!

Сложив ладони, инквизитор прочел застольную молитву, и Стас, уже привыкший к этой процедуре, послушно перекрестился вслед за ним и капитаном. Сам он молиться, несмотря на великодушное разрешение делать это по-московитски, все еще никак не мог.

Ужинали неторопливо, но без разговоров — похоже, оба спутника устали не меньше Стаса. А на десерт вместо сладкого им принесли кота!

Здоровенного ветерана типичной «шпротной» окраски, серого в темную полоску, одноухого и с прищуренным подслеповатым глазом, а главное, без жетона!

— Вот, герр патермейстер, — сказала хозяйка виновато. — Недосмотрели, опять в подвале где-то потерял, паршивец. Уж сделайте милость, если можно!

Кот взирал на гостей хмуро, но из хозяйских рук не дергался, смирившись с неизбежным.

К удивлению Стаса, глянув коту в глаза, Моргенштерн прямо за столом достал из кармана дорожной сутаны жетон на веревочке и повязал на усатого безупречно отточенным движением пальцев — прямо чувствовалась богатая практика!

— Благодарствую, герр патермейстер! — просияла хозяйка. — Я из вашего счета за жетончик вычту? Прикажете настоечки ягодной или вина?

— Мне — ничего, — снова отказался тот. — А капитан, полагаю, выпьет пива? Герр Ясенецкий?

— Да что-то не хочется, — подумав, решил Стас. — Я молоком напился. У вас, милая фрау, такие булочки замечательные, просто тают во рту! Давно такой сдобы не пробовал!

И даже не соврал, потому что фрау Марта и ее кухарка в качестве выпечки предпочитали пироги, и булочки Стас попробовал впервые за… Восемь дней?! Он в этом мире уже целых восемь дней?!

— А вы всегда с собой носите жетоны? — спросил он клирика, чтобы отвлечься. — Помнится, в заведении мадам Луизы у вас его не было — к счастью для нашей новой кошки.

— Тогда как раз не успел пополнить запас, — отозвался Моргенштерн, допивая молоко. — А вообще — всегда. Так учил наставник, под началом которого я служил до назначения сюда. Я как-то удивился, что он, при его высочайшей должности, носит с собой несколько жетонов, словно обычный мейстер. Котермейстер, как вы изволили пошутить. — И Моргенштерн снова улыбнулся. Вспоминать о наставнике ему явно нравилось, у него даже взгляд потеплел, отчего усталое лицо мгновенно показалось приятнее и моложе. — Ну вот, а он сказал мне… — Моргенштерн вытер губы белоснежным платком, показывая, что закончил ужин, и процитировал: — «Мальчик мой, к счастью, в нашей службе кошачий жетон и доброе пастырское слово применяются гораздо чаще, чем карающий меч. Потому их всегда нужно иметь в достатке и наготове».

Стас понятливо кивнул.

— Генерал-патермейстер Фальк — великий человек, — уважительно добавил капитан, отхлебывая пиво, которое ему как раз принесли. — Один из нынешних столпов Ордена, в этом никакого сомнения! Передавайте ему мое почтение, как будете писать.

— Непременно, — сказал Моргенштерн и как-то потускнел.

Впрочем, возможно, Стасу просто показалось.

Стоило им встать из-за стола, в обеденном зале появился хозяин, и Моргенштерн тут же заявил, что ему необходимо узнать последние новости. Оставив патермейстера, капитан со Стасом вышли во двор, где рейтары так и сидели за столом, лениво перекидываясь шутками и так же лениво, без азарта, поигрывая в кости.

«Домино, что ли, изобрести? — задумался Стас. — Принцип размещения фигур я знаю, вырезать можно из картона… Или сразу на лото замахнуться? Нет, это сложнее, карты и бочонки нужны. Пятнашка? Там сложность в плоской коробочке, и с фигурами могу промахнуться, помню плохо. Нет, домино — самый удачный вариант. Это вам не автомат Калашникова и не антибиотики, это я на коленке сгенерирую. Для общего научного прогресса пользы от игрушек никакой, конечно, а вот лично для меня польза очень даже может получиться!»

— Пойдемте, герр Станислав, посидим с моими людьми, — предложил капитан. — Все равно делать сегодня больше нечего.

— А пойдемте! — охотно согласился Стас.

* * *

Разговор с хозяином постоялого двора оказался интересен, однако еще больше все запутал. Слухи о волках уже ходили и здесь, настолько же нелепые, насколько разнообразные и пугающие. Волки съели купеческий обоз вместе с лошадьми и охраной; волки разорили и сожрали целую деревню, но никто не знал, какую именно; волки загрызли трех орденских клириков, дюжину егерей графини фон Ластенгольф и без счета простого народа и скота.

Окажись хотя бы половина этого правдой, было бы непонятно, почему здесь до сих пор не рыщут Сестры Красного Чепца — лучшие истребительницы зверья простого и чародейского. Однако насчет клирика, хотя и одного, а не трех, слухи не врали… «Шварценлинг разберется, — подумал Видо. — Почти наверняка это трагическая случайность. Опыт делает людей самоуверенными, эту черту в покойном и Фильц подтверждает».

— А герр патермейстер Вольф у нас как раз незадолго до этого и был, — вздохнул хозяин и перекрестился. — Ох, горе-то какое, упокой, Господи, его душу. Да уж простите, оно и немудрено, что так случилось…

Видо вопросительно поднял бровь, видя, что добрый человек прямо жаждет что-то рассказать, но при этом изображает смущение, а может, и в самом деле слегка опасается.

— Неладно с ним было в последнее время, ваше сиятельство, — выпалил, наконец, хозяин, решившись. — Раньше-то как? Ну, заглянет раз в месяц-два, вот совсем как вы! Чаще-то незачем, у нас все в порядке! А тут каждую неделю появляться стал, словно дела у него какие-то рядом с нами были. А как заедет, велит подать шнапса и уходит с ним наверх, в гостевую комнату, значит. И закуски почти не берет, а как же без закуски?! Вот вы, герр патермейстер, когда не поститесь, так уж точно моей кухней не брезгуете, а он велел кольцо колбасы подать — и все! Потом вторую бутылку возьмет, а закуски снова никакой, и девка мне говорила, что колбасу едва-едва начнет. К остальному, что из уважения принесем, и вовсе не притрагивался!

— Погодите, почтенный, это что же, он по две бутылки шнапса выпивал? — поразился Видо. — Один? И даже не закусывал?

— Точно так, герр патермейстер, — закивал хозяин, — точно так! Досуха уговаривал! И все ругал кого-то, кулаком по столу стучал! Не иначе как волков этих проклятых. Про облаву толковал, это я сам в последний раз слышал. «Обложили, — говорит, — со всех сторон, твари… Не выскочить!» — говорит… Ну точно про облаву, про что же еще?

Видо промолчал. Две бутылки шнапса без закуски — способ напиться быстро и до белых глаз, как говорят рейтары. Что никак не сочетается с обязанностями и образом жизни орденского клирика. И волки вроде бы появились не так давно, а если Вольф решил устраивать облаву, то почему не запросил помощи у обермейстера и соседей, а сам пошел в проклятый лес?! Непонятно… И с ведьмой тут что-то странное творится. Вот, кстати!

— А что вам известно про ведьму в Дюневальде? — спросил он.

Хозяин почесал в затылке.

— Про молодую или старую? — уточнил он слегка растерянно. — Старая-то померла еще перед Пасхой. Худого про нее не слышали, честная была тетка и богобоязненная. А молодая… эту пока еще толком не знаем. Работник мой месяц назад ездил к ней зуб драть. Так щеку раздуло, будто дюжина пчел разом ужалила, ни спать, ни есть не мог. А съездил — и вернулся веселехонький. Она, значит, зуб ему выдернула, гной выпустила и травок дала заваривать. Одну — пить, другой — полоскать. Так он через неделю кости грыз, что цепной кобель! И взяла недорого, всего-то курицу зарубил да отвез!

— Лечит, значит… — сделал заметку в памяти Видо. — Что ж, благослови Господь честных знахарок и ведуний.

И встал. Хозяин тут же подскочил, заверяя, что комнаты для его сиятельства и их милостей готовы, насчет завтрака жена предупредила, герру патермейстеру подадут кашу на молоке, если угодно, и пресных лепешек, а его спутникам — холодный пирог со свининой… И позволено ли будет узнать, кому выписывать счет? Их сиятельству, как обычно? За двоих или троих?

— За троих, — рассеянно отозвался Видо, — господа со мной.

В отличие от него и капитана, Ясенецкому Орден расходы на поездку не оплатит, но ведьмак с ними и не напрашивался, так что Видо, разумеется, беспокоить его такой мелочью не собирался. Расплатившись, он вышел.

Московит обнаружился за рейтарским столом, где уже было весело. Кажется, его учили играть в кости… Видо насторожился, но тут же успокоился, увидев там же капитана. Фон Гейзель потягивал пиво, курил трубку и выглядел чрезвычайно умиротворенно для человека, который знает, что в любой миг на них может напасть демонический кот.

«Ну а что ему еще делать? — резонно спросил себя Видо. — Караул выставлен, люди в полном порядке, землю постоялого двора я заново и со всем тщанием освятил, как только мы приехали, даже местный мышелов щеголяет новым жетоном. Никаких брешей в обороне, так ведь? Так что насчет нападения в любой момент — это я погорячился…»

— А вот, к примеру, говорят, что в Московии зимой столько снега, что колокольни по маковку заваливает! — выспрашивал Свен московита. — И люди, значит, до весны под снегом живут… Правда али брехня?

— Брехня, — в тон ему отвечал ведьмак, бросая кости. — Снега бывает много, но не столько и не везде. На севере разве что… Дома иногда заносит так, что двери откапывать приходится, иначе не открыть. Но чтобы колокольню — точно нет! А на юге вообще тепло, теплее, чем у вас.

— Так и знал, что врут, — слегка расстроился Свен. — Ваша милость, а напойте еще раз про барона? Или лучше я спою, а вы скажите, верно ли?

— Да отстань ты от человека, репей, — усмехнулся капрал. — Мало тебе своих песен? Не в обиду, герр московит, но ваша песенка все-таки из благородных. Наши-то позадорнее будут.

— Ну так я тоже самого задорного не пел, — ответил улыбкой на его усмешку ведьмак. — Такого, что у вас неизвестно…

— Да ладно! — не поверил капрал. — Чтобы благородный знал похабную песню, которую мы не знаем?! Ни в жизни не поверю! Уж простите, герр московит, а такого не бывает. Если, конечно, песня на том языке, который мы разобрать можем. Немецкий, значит, мадьярский, польский… По-французски или по-итальянски худо-бедно поймем! И на всех наречиях наш брат-рейтар любому благородному в кабацких песнях урок даст. Верно говорю, братцы?

Рейтары отозвались слаженным одобрительным гулом. Капитан хмыкнул и перебросил трубку из одного угла рта в другой.

— А это, господин капрал, вызов… — насмешливо протянул Ясенецкий. — Ну, допустим, я его приму. Спою такое, что у вас уши завянут. А что скажет герр патермейстер?

И выразительно глянул в сторону Видо, который безразлично пожал плечами и уронил:

— Мое мнение по данному поводу вам уже известно. Право, герр Ясенецкий, я не чувствительная барышня, чтобы бояться непристойностей. Но судьей в вашем состязании послужить не могу, поскольку не слишком хорошо знаком с предметом спора.

— Герр капитан? — вопросил ведьмак, и фон Гейзель степенно кивнул:

— Мои люди мне врать не станут, герр Станислав. Если они вашей песенки не знают, ответят честно. А ставка?

— Мы всей компанией на талер скинемся, — предложил Свен, азартно блестя глазами. — Чтобы не сильно гостя обижать!

— Талер? — Ясенецкий что-то прикинул и просиял: — Столько я могу проиграть! Хотя вряд ли проиграю… — И он чуть отодвинулся от стола, положив на него ладони и приготовившись отбивать ритм, как делал это в седле. — Итак, песня про ежика! Просьба не перебивать и в обморок, если что, падать молча!

Рейтары заухмылялись, оценив шутку. Видо тоже улыбнулся, решительно не представляя, что неприличного можно спеть про ежика. Самое рискованное, что ему вспоминалось, это простонародные поговорки про ежа и голый зад, но удивить этим рейтаров?

— ...Попытаться ты можешь нагнуть хоть кого:

Хоть соседей козу, хоть осла своего...

Кажется, Видо еще никогда в жизни так не ошибался.

— …Хоть жирафа (стремяночку взять не забудь!)

Только с ежиком этого не провернуть!

Через пару минут щеки и уши у него горели, и Видо с трудом сдерживался, чтобы не велеть немедленно прекратить! Удерживали его только собственные слова, столь неосмотрительно сказанные немного ранее. Про барышню и все такое…

Капитан с каждым куплетом хмыкал все выразительнее, рейтары слушали завороженно, распахнув глаза, кое-кто и рот приоткрыл. Ясенецкий же пел. Негромко, но очень четко, добросовестно выпевая каждую фразу, нанизывая все новые чудовищные непристойности.

Еще через несколько куплетов бесстыдство достигло такого уровня, что затмило само себя и перестало ощущаться столь болезненно, а потом Видо с ужасом поймал себя на том, что ему… смешно! Это было абсолютно невозможно! Он, дворянин в восемнадцатом поколении, наследник имперских графов, истинный клирик и орудие Господа… сгорает от стыда и одновременно борется с собой изо всех сил, чтобы не расхохотаться!

Потому что смешно же… Отвратительно, похабно, немыслимо непристойно — и при этом смешно!

— …Все мужчины добром промеж ног дорожат,

Вот и нет дураков залезать на ежа! [2]  — триумфально закончил Ясенецкий.

Рейтары шумно выдохнули — разом, словно до этого дыхание задерживали. Видо никак не мог придумать, что сказать, но тут, к его счастью, фон Гейзель достал изо рта трубку и пробормотал, ни к кому не обращаясь, но так, что услышали все:

— Да уж… однако я сам себя чуть приличной барышней не почувствовал…

Ясенецкий молча раскланялся. Капрал, до сих пор сидевший с остекленевшим взглядом, встрепенулся и вытянул перед собой сложенные лодочкой ладони. Господа рейтары принялись ссыпать в них монеты. Когда кучка серебряных крейцеров заблестела в свете масляной лампы, капитан достал из кошеля на поясе еще один целый талер и бросил сверху, пояснив:

— За такое не жалко, поддержу ставку. А тебе, Густав, на будущее наука — не спорь с учеными людьми, они забыли больше, чем ты, дурень, знаешь.

— Кто ж думал, герр капитан… — Капрал потер одной ладонью затылок, вторую — полную серебра, протянул Ясенецкому. — Ваша взяла, герр московит. Это ж надо, а? Сколько лет в отряде хожу, а такого не слыхал.

В голосе Густава слышался почти священный ужас.

Ясенецкий принял деньги, посмотрел на них, даже встряхнул, чуть наклонив голову и слушая звон… Потом высыпал на стол, не глядя забрал одну монетку и сунул в карман, пояснив:

— На счастье.

А потом двинул кучку серебра обратно и пояснил:

— Вы же не будете против, если я всех угощу за близкое знакомство? Только не знаю, что и как заказывать… Господин капрал, вы с этим гораздо лучше справитесь, так что сделайте одолжение!

«Вот же… лис! — ошеломленно подумал Видо. — Он точно рассчитал, что выиграет! Конечно, у нас же никто не знает песен, которые придумают через двести лет! А этот хитрый наглый рыжий лис уцепился за насмешку капрала, вывел его на пари и тут же вернул чужие деньги! Но уже как собственные, свой выигрыш, который он великодушно отдал на угощение, не сомневаясь, что это оценят! И ведь прав, оценят непременно…»

— Герр капитан? — Капрал, сгребая монеты, просительно посмотрел на фон Гейзеля.

Тот мгновение помедлил, потом уронил:

— По стакану вина каждому, остальное дома в выходной пропьете. Часовым нальете, когда сменятся!

Рйтары обрадованно загудели, и Видо про себя полностью согласился с капитаном. Вино — это не шнапс и не водка, хоть картофельная, хоть зерновая. Крепкому мужчине, а других в отряде не водится, стакан вина после сытного ужина — пустяки. Часовые пить не будут, а те, кто их сменит, к тому времени полностью протрезвеют, так что ничего страшного! Но Ясенецкий… Ясенецкий стал в отряде гораздо ближе к статусу своего. И неважно, что угощает он рейтаров на их же деньги, ведь мог бы забрать, а он — вернул, еще и с веселой обаятельной учтивостью, как все, что он делает!

— Схожу к хозяину, пусть к вину еще приправ даст, — решительно заявил капрал. — Уве, добудь на конюшне соломы с ветками, сообрази костерок! Свен, метнись на кухню, выпроси у прислуги котелок и кружки. Если уж выпал такой случай, глинтвейна сварим!

Капитан одобрительно кивнул, не выпуская трубки изо рта, а ведьмак, не участвуя ни в приятной суете вокруг наскоро разведенного костра, ни в деловитом обсуждении, сколько и чего сыпать в вино, замер, поставив локти на стол и положив подбородок на сплетенные пальцы. В отблесках огня его фигура казалась темной, только волосы отливали то золотом, то медью, когда солома вспыхивала особенно ярко, рассыпая искры и вытягиваясь вверх длинными пламенными всполохами.

Но и он через некоторое время встал и ушел к костерку, влившись в компанию так легко, словно всегда был частью отряда, и Видо с расстояния нескольких шагов не смог бы отличить его от остальных. Свой для всех — и для него с Куртом фон Гейзелем, и для рейтаров, и — можно не сомневаться — для тех, с кем его столкнет судьба дальше. И одновременно — бесконечно чужой и одинокий, рожденный в таком немыслимом далеке, что и представить нельзя…

Голубые сумерки, еще недавно прозрачные, как-то незаметно полностью сгустились, пряча мир вокруг. Так светская дама, собираясь уезжать домой, кутает обнаженные плечи и грудь, открытые бальным платьем, в газовую шаль, невесомую и вроде бы не скрывающую роскошные прелести, но вот поверх первого слоя ложится второй, третий — и уже лишь смутные очертания можно разглядеть под тонкой, но плотной преградой.

Видо молча улыбнулся столь пафосному и неуместному сравнению, что неожиданно пришло ему в голову. Где Виенна с ее балами и дамами и где он? Стоит на крыльце постоялого двора, делая вид, что дышит свежим воздухом, искоса поглядывает на рейтаров, нетерпеливо ожидающих свою порцию горячего вина, и отчаянно им завидует.

Как у них все просто! Придется драться — они будут сражаться насмерть, не думая о всяких сложных материях, а когда драка закончится — перевяжут раны, погорюют о погибших и продолжат жить, точно зная, зачем это делают. Приказы командира, долг перед Господом и Орденом, жалованье и заслуженная гордость собой — вот он, их смысл жизни. Ну, еще пиво и шнапс, конечно, вкусная еда, хорошенькие веселые девицы да игра в кости, когда выдался свободный часок. Просто, понятно, легко…

А тут стоишь и чувствуешь себя то ли болваном, то ли мерзавцем, а вернее — обоими вместе!

От темных фигур, собравшихся вокруг уличного очага, отделилась одна, плечистая и высокая, уже хорошо знакомая. Ясенецкий шел мягко и плавно, как огромный кот, не глядя ни себе под ноги, ни на руки, в которых держал по здоровенной кружке. И шел явно к нему! Словно в ответ на его мысли…

Подойдя к крыльцу, он протянул Видо одну из кружек. Потянуло пряностями и горячим вином. Это было… неожиданно. И, наверное, неуместно из соображений дисциплины и субординации, однако Видо кружку взял. В последнее время он натворил столько неуместного и неправильного, что выпить глинтвейна за счет собственной охраны — сущие пустяки!

А если подумать, то платят за вино даже не рейтары, а Ясенецкий, отдавший на это свой выигрыш, и тогда дело вовсе выеденного яйца не стоит, просто один приличный человек угощает другого — по-дружески. Нелицензированный ведьмак на пороге инициации — клирика, который ловит на него демонического фамильяра.

Видо вздохнул, чувствуя, как кружка приятно греет пальцы. Ясенецкий обошел его и ловко запрыгнул на перила, словно мальчишка, сев на них боком и привалившись спиной к стенке у входа. Совершенно неприлично, зато так удобно и вальяжно, что Видо лишь молча позавидовал.

— Я смотрю, вы поладили с господами рейтарами, — сказал он, чтобы хоть что-нибудь сказать, и приподнял кружку. — Ваше здоровье! И благодарю, это весьма кстати.

— Спасибо! Да, я подумал, что вам тоже не помешает, — согласился московит. — Вечер прохладный, дорога длинная…

Видо кивнул и пригубил вино. Набор пряностей на постоялом дворе был ожидаемо небогатым. Корица, гвоздика, сушеный шалфей… Но положили их в самую меру и меда не пожалели, так что глинтвейн и на вкус, и на запах был хорош. Дома его подавали только зимой, и в памяти Видо эта пряная сладость накрепко связалась с ощущением холода, праздничной суматохи и томительного ожидания какой-то неизвестной пока радости. А вот в другое время подавать горячее вино было не принято, о чем он втайне сожалел, потому что осенью и весной часто мерз по вечерам — каменные стены его спальни плохо нагревались и совсем не держали тепло. В общем дортуаре семинарии спать и то было приятнее.

— Поздравляю с выигрышем, — не удержался он, и Ясенецкий улыбнулся совсем не смущенно.

Не то чтобы Видо этого ждал, но у него, стоило вспомнить услышанное, загорались щеки, а ведьмак преспокойно пожал плечами и только уточнил со вздохом:

— Я вас шокировал, да? Сам думал, что это перебор, но ведь поспорили…

— Если помните, я дал на это разрешение, — поморщился Видо. — Но, должен признать, ваше выступление было чрезвычайно неожиданным и… познавательным.

Ясенецкий фыркнул:

— Особенно познавательным, да уж! Боюсь, господа рейтары будут разочарованы, больше у меня настолько познавательных песен в репертуаре не водится. «Ежик» все-таки абсолютно уникален.

— И слава Господу! — невольно вырвалось у Видо. Чтобы спрятать уже свое непрошеное смущение, он опять глотнул вина, и тепло из желудка поплыло по телу. Наверное, только из-за этого тепла, незаметно растворившего обычную сдержанность, он позволил себе сказать: — Вы прекрасно держитесь, примите мое восхищение. Я имею в виду… в вашей ситуации…

— Это только со стороны кажется, — спокойно отозвался Ясенецкий. Заглянул в кружку и сообщил с искренностью даже более чудовищной, чем его непристойная песня: — Вообще-то, мне все чаще хочется орать матом, рыдать в голос и кидаться бить кому-то морду. Здесь все настолько чужое… Я себя изо всех сил уговариваю, что это не навсегда. Извините, герр патермейстер, я понимаю, что вы стараетесь облегчить мою, как вы сказали, ситуацию. И у вас очень многое получается, правда. Я… это ценю. Но вы, со всей вашей заботой, никак не можете изменить тот простой факт, что это не мой мир. Не мое время. Не мои обстоятельства. — Он отхлебнул вина, глядя мимо Видо вроде бы во двор, но не на рейтаров, разливших глинтвейн по кружкам и весело гомонящих за столом, а куда-то в пустоту. Сделал глоток и продолжил — очень ровно и внешне вроде бы спокойно: — Я должен вернуться. Там люди, которые меня ищут и ждут. Боятся, ничего не понимают… Бабушка и так потеряла всех родных, кроме меня, а теперь и я пропал… Даже не знаю, что хуже, смерть или такое вот… исчезновение. Безнадежность или мучительная надежда, которая будет длиться годами.

Он замолчал, и Видо замер, беспомощно сжимая в руках кружку, истово жалея, что сказал вежливую глупость, которая оказалась ножом, повернутым в ране. И не помочь ведь, никак не помочь! Даже не окажись он, клирик Ордена, расчетливой сволочью, решившей использовать Ясенецкого как приманку, вернуть его домой все равно невозможно!

— Так что да, — вздохнул ведьмак, снова отпив глинтвейна. — Я держусь. Это как с велосипедом, помните, я рассказывал? Есть у него одна особенность, движение основано на балансе. Пока крутишь педали и держишь руль — он едет, но стоит перестать прикладывать усилия или бросить управление, велосипед сразу же упадет. С людьми, в целом, то же самое. Поэтому я вам особенно благодарен за разрешение что-то делать. Мести двор, писать прописи, варить кофе. На лошади вот учиться ездить… И даже с вашими рейтарами спорить на похабные песни. Если перестану наполнять свою жизнь хоть чем-нибудь, а желательно — нужным и приятным, будет гораздо хуже.

Видо молча кивнул. Ему вспомнилось, как он приехал в Вистенштадт после мучительно тяжелого разговора с генерал-мейстером Фальком. Как с головой погрузился во все служебные обязанности, которые только мог на себя взять. Объезжал деревни и городские кварталы, копался в архивах, тренировался с капитаном и его людьми, пока не падал без сил. Набивал каждый свой день делами старательно и ревностно, словно таксидермист — шкуру убитого зверя. Из чучела все равно не получалось живое существо, но постепенно Видо вроде бы привык и смирился. О, как хорошо он сейчас понимал ведьмака!

— У меня, кстати, появилась теория, зачем я нужен коту, — продолжил Ясенецкий задумчиво, и Видо стиснул кружку, мгновенно напрягаясь. — Вы мне правду говорить отказываетесь, хотя явно что-то знаете, вот я и крутил так и этак… Этот кот… он что-то вроде личного менеджера по связям с Той Стороной… Ну, куратора, так понятнее? Чтобы выполнять профессиональные обязанности, ему нужна ведьма, а нынешняя того… закончилась. Что-то они не поделили, или ведьма была уже старая, но коту потребовалась замена. Кто-то с волшебным талантом…

У Видо пересохло во рту, и он жадно глотнул глинтвейна, заодно стараясь скрыть замешательство. Ясенецкий догадался?! Но почему тогда так спокоен?!

— Но причем тогда я? — размеренно думал вслух московит. — Я и волшебство — это даже не смешно, никаких совпадений. А вот Марина… Она всем этим с детства интересовалась, обожала всякие волшебные штуки. И разбиралась в них отлично… Да, магия у нас не работает! Но есть люди, которые все равно в нее верят! Марина то гадала, то ритуалы проводила какие-то… Я думал, это просто увлечение… Она же разумная образованная девушка! Многие в это играют… Ну, нравится ей карты или руны раскладывать, она и мне постоянно рассказывала, какие символы что означают. С точки зрения архетипов сознания это довольно интересно! А она верила… Но если у вас магия существует в реальности, то… вдруг в этом мире Маринка смогла бы стать…

— Ведьмой? — тихо подсказал Видо запнувшемуся Ясенецкому. Ведьмаку седьмого ранга, который уже не отказывался признавать существование магии, но все еще категорически не понимал собственную силу. — Вы полагаете, кот явился за ней?

Какая удобная была бы теория! Увы, неверная. Но Ясенецкий безупречно логично вывел ее из единственной изначально неверной предпосылки — что сам лишен колдовской силы. А значит, кот пришел за его пассией…

— Ну да, — подтвердил московит. — И тогда все сходится. Он охотился на Маринку, я просто ему случайно подвернулся. А теперь он пытается меня достать, чтобы продолжить охоту. Эта сволочь Маринку на меня выманить хочет! Марина, она… добрая, честная… и очень храбрая, понимаете? Она видела, что со мной случилось, и если ей дать хотя бы намек, что она может меня спасти… Да она не то, что в другой мир, она за мной на Ту Сторону побежит! А этого никак нельзя допустить! Нельзя, чтобы он до нее добрался! И вообще — хоть до кого-нибудь…

— Да не оставит нас и ее Господь… — отозвался Видо, изнывая от стыда и дикого желания просто рассказать все.

Ну может ведь Ясенецкий отказать коту сознательно?! Он с таким страхом говорит о том, что может пострадать его барышня… У него даже мысли нет, что кот может вернуть его домой взамен на девицу! И если все ему объяснить…

«Призванные не отказываются, — услышал он будто наяву слова Фильца. А до него — наставника в семинарии, читавшего им лекции о демонических фамильярах и договорах с ними. — Это догма. Призванный, до которого добрался кот, а иные случаи за всю историю Ордена можно по пальцам одной руки пересчитать, обречен. Единственный способ избежать этого — уберечь его от встречи с фамильяром и заставить принести обет Ордену…»

— Знаете, герр патемейстер, — продолжал негромко и ровно ведьмак, пока Видо маялся нахлынувшей виной. — Я понимаю необходимость соблюдать служебные инструкции. И согласен, что дилетантам в серьезных делах не место. Но здесь ведь не обо мне речь! А о девушке, которая может попасть в настоящую беду. Немыслимую… Пожалуйста, скажите мне правду и объясните, что делать. Я вам доверюсь, вы в этом всем разбираетесь… Но если из-за вашего молчания с Мариной случится беда… Если кот ее заманит сюда или еще что-нибудь сделает…

— Вы меня убьете, — вздохнул Видо, ничуть не сомневаясь, что Ясенецкий попытается, а главное — будет иметь на это полное право.

— Нет, — спокойно ответил тот. — Я оставлю вас жить с этим. С полным осознанием, что это случилось из-за вас. Жить и мучиться… Вы же человек чрезвычайно ответственный, вы сами на себя все взвалите и понесете. И никакой божий промысел вам оправданием не будет, потому что это тот случай, когда человек все решил сам. И действовать, и молчать, и отвечать за последствия.

— Хорошо, — ответил Видо, когда молчание между ними стало почти невыносимым. — Вы правы, так и будет. Если беда действительно случится, я отвечу перед вами и Господом. Но я уверен, прямо сейчас вашей… Марине ничего не угрожает. Отправиться в другой мир не так уж легко, иначе демоны бегали бы туда-сюда постоянно. У вас им, судя по всему, немыслимое раздолье. А он здесь, рядом с нами, он пытается добраться до вас. И потому я тоже прошу вас о доверии. И осторожности. Как только будет можно… Я все расскажу вам, обещаю!

Ясенецкий коротко кивнул и спрыгнул с перил, мягко приземлившись на крыльцо. Спустился со ступенек и пошел во двор, к рейтарам. А Видо остался стоять, сжимая ладонями пустую кружку, уже совершенно остывшую. Крепко стиснув ее до боли в пальцах. Наверное, от этого ощущения холодной гладкой тяжести ему и стало знобко, несмотря на только что допитое вино и теплый летний вечер вокруг.