Глава 23. Неправильная ведьма

Ведьма была странной. По долгу службы Видо встречал их довольно часто, особенно когда сопровождал генерал-патермейстера Фалька в разъездах, и привык, что люди, обладающие колдовским даром, неуловимо, но все же заметно для опытного взгляда отличаются от остальных. Была в них некая уверенность в себе, происходящая из понимания, что ведьмовской дар открывает множество возможностей, и лишь от них самих зависит, как эти возможности использовать.

Разумеется, подобную уверенность также давали происхождение и богатство, известность в обществе или попросту привлекательная внешность, но все это было милостью Господней, а ведьмовской дар в самой своей природе таил отравленную сердцевину, словно плод с древа познания добра и зла! Никто из ведьмовского народа ни на миг не мог забыть, что их сила способна в любой момент обернуться их погибелью, и это… чувствовалось.

Девушка, стоявшая перед ним, как будто вовсе не знала, что Та Сторона неусыпно следит за ней, ожидая малейшей слабости. Она была такой обыкновенной… Никакого сознания своей исключительности!

— Итак, вы фройляйн Ева-Лотта… — начал Видо.

Девушка сделала книксен, благовоспитанно сложив руки поверх передника. Платье у нее было совсем простеньким, темно-серым и в нескольких местах аккуратно заштопанным, а передник — из пестрой ткани, вдобавок испачканной землей. Землей же были выпачканы руки девицы, словно ей даже не дали привести себя в порядок перед встречей с инквизитором.

Видо слегка нахмурился. Они бы так торопились доложить в капитул о наличии ведьмы! Он еще раз окинул девушку взглядом. Вряд ли ей исполнилось больше двадцати, крестьянки стареют рано… Впрочем, к ведьмам это относится в меньшей степени, чем к простым женщинам, но эта свою внешность никак не приукрасила, уж такое он бы заметил. Не очень высокая, но и не маленькая. Платье сидит мешковато, но туго затянутый пояс передника выдает изящную талию.

Белокурые волосы скромно заплетены в две толстые косы, уложенные вокруг головы и заколотые простыми деревянными гребнями, ленты в них тоже пестрые, и даже не ленты, а какие-то тесемки. Чепца нет, но это как раз не странно, для крестьянки чепец — праздничный убор, а девчонку выдернули из огорода или хлева. Все равно стоило повязать голову хотя бы косынкой, но Видо не священник и не отец девицы, чтобы делать ей замечания по таким пустякам. Тем более что волосы у нее красивые, даже так заметно, и нежелание их скрывать выглядит понятным и простительным кокетством. Вон, в толпе, собравшейся вокруг, еще несколько девичьих головок без всяких уборов, кроме шпилек и гребней.

Видо продолжал рассматривать девушку, про себя привычно составляя словесное описание для реестра благонадежных ведьм, в который Ева-Лотта попадет, как только он выдаст ей лицензию. Если выдаст… Итак, волосы белокурые, длина — судя по косам, обычная. Кожа светлая… Очень светлая, как будто перед ним и не крестьянка, они же большей частью загорелые. А у этой девушки редкий фарфоровый оттенок лица, и на виске просвечивает голубая жилка… Глаза светло-карие, ореховые… с крохотными золотистыми искорками… Так, это в реестре не указывается! Значит, просто светло-карие.

Нос и губы правильной формы, на левой щеке маленькая коричневая родинка, еще одна — слева над губой, над самым уголком. Знатные дамы такие ставят мушками, а этой крестьяночке повезло от природы, да только здесь подобных тонкостей никто не поймет и не оценит. Что еще? Зубы не видно, пока она не заговорила, на руках ни колец, ни следов от них, ни шрамов или родимых пятен. В общем, никаких особых примет! Обычная девица, довольно хорошенькая, даже красивая… Интересно, почему не замужем? Ведьмовской дар сам по себе неплохое приданое, и хотя женщин, им наделенных, многие опасаются, уж на такую красотку должен был найтись достаточно лихой или, напротив, расчетливый ухажер.

— Мое имя — Видо фон Моргенштерн, — представился он. — Я клирик Святого Ордена Длани Господней в ранге патермейстера и прибыл сюда, чтобы исполнить свои служебные обязанности. — Он положил руку на орденский знак и чуть повысил голос, чтобы слышно было всем, кто собрался на деревенской площади. — Клянусь Господом, что стану вести расследование честно, нелицеприятно и сообразно законам божественным и человеческим! — Отзываясь на протокольную формулу, знак засветился, и Видо убрал руку, чтобы это увидели. По толпе прокатился приглушенный шум, люди принялись креститься, а Видо продолжил: — В капитул обермейстерства поступило донесение, что ты, девица Ева-Лотта, обладаешь ведьмовским даром, полученным от фрау Эммы Курц, лицензированной ведьмы, в момент ее смерти. Кем тебе приходилась Эмма Курц?

— Матушкой приемной, — тихо сказала девчонка, и на глаза у нее навернулись непритворные слезы. — Она меня четыре года назад взяла… в деревне соседней. Батюшка с матушкой мои родные от лихорадки умерли, сестрица с братьями тоже…, а меня Господь помиловал, только я совсем одна осталась…

— Значит, родилась ты и выросла в соседней деревне? А сюда переехала четыре года назад по желанию фрау Курц?

Девчонка кивнула, Видо заглянул в документы и сделал пометку карандашом. Стол и стул ему принесли из дома старосты, еще два стула поставили справа для фон Гейзеля и Ясенецкого, староста деревни переминался слева, ожидая своей очереди отвечать, а рейтары растянулись полукругом впереди, отделяя Видо и девицу от толпы, но не мешая обращаться к людям, когда ему это понадобится.

— Ведьмовского дара у тебя тогда не было? — уточнил Видо на всякий случай, хотя это уж было бы чем-то вовсе вопиющим со стороны мейстера Вольфа — пропустить в подотчетной деревне урожденную ведьмочку и не замечать этого столько лет. — Понятно… Фрау Курц обещала, что передаст тебе свой дар? — Девчонка снова кивнула. — Когда именно?

— Врет она, герр патермейстер! — подал голос староста и даже шагнул вперед. — Как есть врет. Обманом или силой у старухи забрала! Эмма внучку мою даром наделить обещала, а эта!..

— Помолчите, — прервал его Видо, слушая без всякого удивления — при подобных разбирательствах постоянно что-то открывалось, а уж сколько грязи иной раз вываливали друг на друга добрые жители… — У вас будет возможность сказать все, что считаете нужным, но позже.

— Матушка Эмма завещала свою силу мне, — тихо, но твердо сказала девица. Руки она сжала на переднике, сплетя пальцы, однако стояла прямо, задрав подбородок, и смотрела Видо в лицо открыто, без опаски. — Это было ее право — решить, кто станет ей наследницей. Я… готова Господом поклясться, что не обманываю.

— Пока не нужно, — уронил Видо.

Он следил за Евой-Лоттой, используя чутье клирика — необыкновенное и сложное в понимании чувство, которое воспринимало чужую речь в красках и цвете. Если бы девица в чем-то соврала, ее слова стали бы грязно-желтыми, серыми или бурыми, пахнущими застоявшейся водой, но пока они текли ровной серебристо-голубоватой струйкой, которая растворялась в воздухе с легким запахом луговой травы… Долго читать таким образом ложь или истину было очень утомительно, но примерно на полчаса его точно хватит, а там видно будет. Зато сейчас он и появление кота поблизости ни в коем случае не пропустит!

— Как ты получила от нее дар? — спросил он, снова делая пометку в бумагах остро отточенным карандашом, которым всегда предпочитал писать на выезде вместо пера и чернил — да, потом придется переписывать, но уже не ему!

Некстати вспомнились мучения Ясенецкого…

— Я… за руку ее взяла. — Девчонка моргнула, ее ресницы намокли и теперь казались темно-золотистыми, а на лице, побледневшем от волнения, проступили крошечные, едва заметные веснушки. — Ночью ей стало плохо, она меня позвала и питье попросила. Я ей мяту заваривала и земляничный лист, она любила… Кружку поднесла, а она меня за руку взяла и… Я сознания лишилась. Очнулась утром, а матушка уже…

Она все-таки всхлипнула, в толпе молчали, но несколько человек снова перекрестились.

«Путь передачи силы — обычный, — записал Видо, — предположительно добровольный».

— Кто может подтвердить, что фрау Курц действительно собиралась отдать тебе дар? — задал он очередной обязательный вопрос.

Да, ведьма отдает силу добровольно, однако не всегда у нее имеется выбор согласно ее собственным предпочтениям. Могло быть так, что фрау Курц почувствовала приближение смерти внезапно и не успела позвать другую кандидатуру, которой рассчитывала оставить колдовское наследие.

— Я… не знаю, — растерялась девчонка. — Все, наверное… Она говорила в деревне… Да и зачем бы она меня взяла, если не собиралась?..

— Резонно, — согласился Видо больше для себя.

Все и вправду выглядит логично и обыкновенно. Одинокая ведьма подобрала сиротку лет тринадцати-четырнадцати. Характер и склонности в этом возрасте уже видны, способности к учебе — тоже, да и по хозяйству помощь немалая. За четыре года передала девице основы знаний… Правда, не все сиротки-воспитанницы согласны ждать, пока наставница скончается естественным образом. Но для этого Видо и приехал — чтобы все выяснить и сделать заключение.

— Да в работницы она ее взяла, герр патермейстер! — снова непрошено рявкнул на всю площадь староста. — Может, сначала и хотела наследницей сделать, да получше кое-кто нашелся!

«Это их Вольф так распустил, что ли? — неприятно удивился Видо, а вслух сказал:

— Почтенный, перебивать клирика, тем более во время дознания, означает проявить неуважение ко всему Ордену, лицом которого я здесь являюсь. Еще раз позволите себе заговорить без разрешения, и мне придется вас наказать. Финансово или физически — на ваш выбор.

— Э-э-э…

Староста захлопал глазами, а Видо с досадой подумал, что избрал неверный тон и слова тоже нашел неудачные.

К счастью, капитан тут же исправил его оплошность:

— Откроешь рот, пока тебя не спросили, получишь или штраф, или розог, — перевел он и добавил уже от себя: — А то и все сразу, чтобы поумнел быстрее. Понятно?

Староста закивал и опасливо шагнул назад. Видо вздохнул. Как и ожидалось, для карьеры дознавателя он просто не создан.

— Чему тебя учила фрау Курц, пока была жива? — снова обратился он к девушке.

— Травам… — Разомкнув сплетенные пальцы, Ева-Лотта, не глядя на них, принялась загибать один за другим, словно боялась что-то забыть. — Как искать, как самой выращивать. Как собирать, сушить и заваривать. Про болезни рассказывала, от какой какая трава помогает и как их человеку давать, а как — скоту. Учила зубы заговаривать, а если не поможет — как выдрать. Роды принимать учила, раны промывать и зашивать правильно, червей из тела гнать…

— Это все относится к медицине, — мягко прервал ее Видо. — Весьма обширные познания, это хорошо. А то, что не относится к лечению?

— Воду искать, — с готовностью ответила девчонка. — Погоду наперед угадывать, еще землю заговаривать, чтобы травы и овощи хорошо росли да саженцы приживались. Корову или козу усмирить, если злая и молоко не отдает. Свиней — чтобы поросят не ели, собак, чтобы только хозяина признавали…

— Богатый набор, — медленно произнес Видо и снова заглянул в документы. Нужных сведений там не оказалось, еще один недочет то ли покойного Вольфа, то ли канцелярии обермейстерства. — Ты знаешь о рангах? Какого ранга была твоя наставница?

— Знаю, герр патермейстер, — ответила девица, — третьего.

Видо пришлось напомнить себе, что ругаться в адрес покойников нехорошо. Но хотелось просто чрезвычайно!

У этого… этого… коллеги, чтоб его! У него тут не просто ведьма без лицензии, а трехранговый универсал! Ну, не совсем универсал, конечно, нельзя иметь силу абсолютно во всех сферах применения — сила имеет пределы, и чем больше направлений ведьма пытается освоить, тем на меньшее количество ступеней способна подняться. Но здесь точно целительство на полный ранг, а в придачу сила бестиария и эфирия-стихийника! Возможно, еще и алхимия, если девица хороша в зельях…

При этом три ранга в столь юном возрасте! У покойной Марии Герц был первый, что не помешало ей достичь немалого мастерства в целительстве. А фройляйн Ева-Лотта еще только в начале своего пути и может в течение жизни поднять пару рангов, если Господь будет к ней милостив. Часто ведьмы становятся сильнее после замужества и рождения детей, постоянная практика тоже сказывается благотворно.

И набор умений очень удачный, это вам не химерология или некромантия, а вполне светлые искусства, имеющие целью помощь людям. Конечно, обратить во зло их можно… Что угодно можно обратить во зло, даже способности клирика, хоть об этом и не принято говорить. Снова вспомнились наивные и довольно опасные вопросы Ясенецкого, Видо поморщился, но девица, кажется, приняла это на свой счет, потому что поспешно продолжила:

— Вы не думайте, герр патермейстер, хоть ранг и маленький, я очень стараюсь и никому никогда лечением не повредила. Матушка Эмма была довольна…

И она совершенно по-детски шмыгнула носом, а на глаза опять навернулись слезы.

— У тебя достаточный ранг для целительства, — сообщил Видо. — Силы хватает, остальное достигается умениями, старанием и божьей помощью. Ходишь ли ты к исповеди и принимаешь ли святое причастие?

Девица энергично закивала и выпалила:

— Хожу, как же иначе? Каждый раз, как отец Антоний приезжает мессу служить, обязательно исповедуюсь и причащаюсь! У нас с этим строго!

— Похвально, — согласился Видо и бросил взгляд на часовню позади толпы.

Для настоящей церкви с постоянно живущим при ней священником Дюневальд слишком мал, значит, окормление паствы происходит так же, как во многих других деревнях — патер приезжает из города или деревни побольше. Можно поднять учетные книги, которые хранятся при часовне, там обязательно делаются записи, кто и когда подходил к причастию. Но зачем? В деревне все на виду, никто не обвиняет Еву-Лотту во лжи, да и патер не позволил бы ученице ведьмы избегать исповеди, как и самой ведьме.

— Хорошо, — уронил он. — Теперь я буду задавать вопросы о том, делала ли ты что-то не дозволенное законами Господа и государя нашего императора. Припомни старательно все свои ведьмовские занятия и отвечай честно. Если не делала, то говори: «Нет, клянусь в этом Господом». Если делала, то говори: «Виновата». Не вздумай врать, ложь непременно станет известна, и это лишь усилит твое наказание. Ты еще совсем молода, и если в чем-то согрешила, Орден примет искреннее раскаяние и смягчит твою участь, но это будет невозможно, если ты солжешь. Ты все поняла, Ева-Лотта? Может быть, ты хочешь в чем-то покаяться наедине и без свидетелей? Я не имею права отпустить тебе грехи, но могу принять исповедь, и это тебе тоже обязательно зачтется.

Видо говорил мягко и медленно, стараясь, чтобы девчонка могла осознать каждое слово. Лицензировать ведьм ему приходилось всего трижды, и тогда рядом был генерал-патермейстер Фальк, так что ошибки можно было не бояться. Сейчас же он понимал, что от него зависит судьба этой девушки, потому смертельно боялся сделать что-то не так. И даже накрепко заученная инструкция, которую он повторил перед выездом раз двадцать, не слишком помогала…

— Я… — Девчонка запнулась, потом покосилась на старосту и выпалила: — Я готова отвечать! Герр патермейстер, я не делала ничего недозволенного, каяться мне не в чем.

— Хорошо, если так, — согласился Видо.

Толпа за цепью рейтаров стояла безмолвно, только колыхалась иногда, он чувствовал жадное внимание людей и… что-то еще. То ли страх, то ли злость, обостренное до предела чутье клирика буквально вопило, что в Дюневальде что-то неладно, и связано это с Евой-Лоттой, потому что человеческие чувства стекались к ней разноцветными прозрачными змейками, окружая ореолом.

Сама же Ева-Лотта смотрела на Видо с неким вызовом и, пожалуй, с надеждой. Непривычное ощущение. От крестьян, которых донимает чудовище вроде стриги или оборотня, он такое чувствовал не раз. Но чтобы от ведьмы?! Как бы она ни была законопослушна, некая опаска перед инквизицией у колдовского племени в крови.

А еще девчонка косилась на старосту — и тогда в ее золотисто-карих глазах мелькала то ли злость, то ли обида, то ли… отчаяние?

— Девица Ева-Лотта, давала ли ты кому-нибудь снадобье, способное повредить человеку или домашнему скоту, вызвать у них болезнь или привести к смерти?

Пару мгновений девчонка молчала, потом ее глаза распахнулись в ужасе, и она пролепетала:

— Герр патермейстер, а мыши… мыши считаются? Я для мышей и крыс отраву готовила!

Видо едва сдержал улыбку, а вот среди рейтаров, несмотря на серьезность ситуации, кто-то хохотнул.

— Нет, не считаются, — заверил он ведьмочку. — Мышей и крыс, а также прочих вредных гадов, травить можно и нужно. Это не домашний скот…

И снова вспомнился Ясенецкий с его крысами в капюшончиках. Тьфу, вот же привязалось! Может, потому что сам Видо нет-нет, да и поглядывает в сторону ведьмака, а тот следит за происходящим как завороженный, переводя взгляд с Евы-Лотты на толпу, старосту, самого Видо, но неизменно возвращаясь к девушке.

— Тогда нет, клянусь в этом Господом! — выдохнула девица.

Видо кивнул и принялся задавать вопросы, не заглядывая в список — разбуди его среди ночи, ответил бы без малейшей запинки:

— Причиняла ли ты вред действием или бездействием людям, их имуществу, их скоту и землям?

— Нет, клянусь в этом Господом!

— Давала ли кому-нибудь средство, изгоняющее плод из утробы? Лишала ли коров и коз молока? Портила ли мясо, зерно, сыры и прочую пищу, посланную Господом людям через их труды? Вызывала ли дождь, град и зловредный туман, чтобы повредить посевам или, напротив, лишала их влаги? Привораживала ли ты мужчин, заставляя их желать тебя? Вредила ли младенцам в утробе матери или уже рожденным детям?..

Девчонка отвечала уверенно, нисколько не задумываясь, и с каждым ответом у Видо становилось легче на душе. Он действительно был рад, что эта юная сирота чиста душой и сможет, получив лицензию, спокойно жить своим трудом, применяя способности, дарованные ей Господом.

Вопросы длились и длились, они касались как почти безвредных случаев применения силы, вроде увеличения женской привлекательности, так и темнейших областей ведьмовства, о которых Ева-Лотта даже слышать не могла, но спросить Видо был обязан.

— Создавала ли ты мороки, способные запутать человека, запугать или причинить вред каким-то иным способом? — проговорил он последний вопрос, радуясь, что это вот-вот кончится.

Отвечала девица честно, прозрачно-голубоватый ручей ее слов даже ни разу не помутнел, так что проверку можно было считать пройденной, а лицензию почти выписанной…

— Я… — Ева-Лотта запнулась. Стиснула перед собой руки, сплетя пальцы так, что они побелели. — Я…

— Ну что, давай, говори правду, ведьма паршивая! — глумливо выкрикнул из толпы женский голос. — Покайся герру инквизитору во грехе! А мы поглядим, какое тебе наказание назначат! Что замолчала? У, дрянь жадная, за свою петрушку да редиску готова людей адским тварям скормить!

Видо поймал взглядом говорившую — крепкую бабенку лет сорока, с круглым, рано постаревшим морщинистым лицом, однако одетую добротно и даже богато. Чепец на ней был белый, накрахмаленный, платье — из приличного темно-синего сукна. Вот кто явно успел собраться, когда староста начал сгонять народ.

— Назовитесь, — велел Видо. — И поклянитесь Господом, что будете говорить только правду.

В висках предупреждающе закололо, значит, срок безболезненного использования чутья подходит к концу. Но теперь отказываться от него тем более нельзя! Что ж, потерпит, не впервой.

— А мне скрывать нечего! — заявила тетка, упирая руки в бока и победно оглядываясь вокруг: — Берта Блюменхорст ничего не боится, ни отродий Той Стороны, ни ведьму эту поганую! Ишь, прикинулась скромной девицей, глазки опустила, думает, никто про ее дела не расскажет! А я никого не боюсь! Ну, кроме Господа и присных его, — слегка сбавила она тон, глянув на Видо.

Видо вопросительно посмотрел на старосту.

— Трактирщица это наша, фрау Берта, — с готовностью подсказал тот. — Муж у нее шорник да лошадей немного кует, а она, значит, трактир держит…

— И Господом клянусь, что всю правду обскажу, как есть, — пообещала тетка. — Раз уж больше никого смелых нету! Девка эта, герр патермейстер, как старуха Эмма померла, осталась ей наследницей, хоть сама из пришлых. Сперва-то тихонькая ходила, все вид делала, как ей приемную матушку жаль. А сама рада-радешенька, что хозяйкой в доме стала. Старухе-то угождать требовалось, она последний год еле ходила, так Евка и по дому хлопотала, и в лесу днями пропадала, и в огороде… да это ж все до поры не ее было, чужое, а тут она развернулась! Огород засадила всяким кореньем, травами душистыми, ягодами… Ну понятное дело, ведьма! Вы ее проверьте, герр патермейстер, чем она таким ворожила, чтоб урожай был ранний да богатый. Небось, демонам что-то посулила…

— Проверил, — сухо уронил Видо. — И признаков правоты вашего обвинения не нашел. Ближе к делу, фрау.

— Да я и говорю, герр патермейстер! — возмутилась трактирщица. — Куда уж ближе? У всех добрых людей снег еле-еле со двора сошел, а она уже в огороде ковыряется. Все только сеют, а у нее уже взошло, да щеткой, будто демоны из земли подпихивают! Мы, значит, обычной водой поливаем, а она кажное ведро на чем-то настаивает и еще чего-то в землю сыпет. Вот у нее к Пасхе уже зелень и выросла, когда у всех только проклюнулась!

— И что? — искренне не понял Видо. — С каких пор трудолюбие и мастерство в работе считаются преступлениями?

— Так у остальных все заморозками побило, а у нее — нет! — всплеснула руками трактирщица.

— Потому что я дымом огород окуривала, — тихонько сказала Ева-Лотта. — Полвоза соломы сожгла, чтобы мороз яблони да ягодник не тронул.

— И что? — волком глянула на нее трактирщица. — Какое дело морозу до дыма?! Колдовала. небось!

— Даже если так, — устало вздохнул Видо. — Она ведьма. Фрау Блюменхорст, никакой закон не запрещает ведьме колдовать на собственном огороде, да еще ради такой невинной и полезной цели как ранний урожай.

— А чудище на этом огороде заводить ведьме какие законы дозволяют? — с триумфом вопросила трактирщица, и вот тут толпа всколыхнулась.

— Чудище? — Видо приподнял бровь.

— Чудище! — уверенно подтвердила фрау Берта. — Жуткое! Лапищи с когтями — во, рыло мохнатое, длинное, зубы во все стороны торчат, а носом так и водит, так и принюхивается! Ищет, значит, живую кровушку да теплое мясо! — Трактирщица возвысила голос патетически, словно прима Большой Виеннской Оперы, и Видо, у которого начала болеть голова, поморщился. — Само колючее, да колючки длинные, острые, как пики! И рычит! И топает! Кто его услышит или увидит, ни жив, ни мертв делается! Мой бедняжка Михель третий день лежит едва живой, так перепугался! А все она, ведьма проклятая…

— Погодите… — Видо с ужасом отогнал мысль, что трехранговая деревенская ведьмочка еще и химеролог, способный сотворить неизвестное Ордену чудовище, чтобы… что? — Вы говорите, что чудище девица Ева-Лотта завела на своем огороде, так? А что там делал ваш супруг?

— Да ничего он такого не делал, — пренебрежительно махнула рукой трактирщица. — Подумаешь, залез пучок салата сорвать! Не обеднеет эта дрянь, у нее всего полно!

— Он две недели каждую ночь туда залезал! — звонким отчаянным голосом проговорила ведьма. — Мало того, что охапками рвал, так еще вытоптал сколько! Ночью же грядки плохо видно, вот он и копался там, как боров, выбирал, что получше! Я эту зелень с таким трудом растила! А теперь ее только свиньям!

— Ну и подумаешь, — огрызнулась трактирщица, поведя не по-женски мощными плечами. — Еще посадишь! Работала она… Тебе все ведьмовщиной дается, будешь тут нам рассказывать! Как будто мы не работаем! А что-то репы такой да капусты ранней ни у кого нету! Пучка петрушки пожалела!

— На всю деревню даже я вырастить не могу, — тихо сказала Ева-Лотта. — Вы же все… все приходите, когда вам нужно. Собаку отравили, потому что Буф лаял и в огород вас не пускал, я его даже полечить не успела, вышла утром, а у него пена из пасти и окоченел уже… Забор сломали, чтобы ходить удобнее было, а теперь ко мне еще и козы лезут… Я же просила! Всем объясняла, что мне без этих овощей никак!

Ее голос становился все громче, грозя сорваться в плач, но теперь Видо, несмотря на нарастающую боль в висках, не морщился, внимательно слушая каждое слово и без сожаления тратя на это силы. Прозрачно-голубой ручей разлился половодьем, но по-прежнему искрился безупречной чистотой. Ева-Лотта не лгала ни одним словом!

— Конечно, пока матушка Эмма жива была, вы себя так не вели! Боялись, что она лечить вас не станет! А со мной можно, да?! Да если бы не долги старосте, я бы давно все бросила и уехала! Не хочу я тут жить! И замуж за старостиного внука не хочу! И не верю, что матушка Эмма с ними по долгам не расплатилась! А все ценное вы же и забрали! Даже посуду и белье… пока я в лес ходила… все вытащили!

Она заплакала и рванула вверх передник, спрятав в нем лицо, а вокруг нарастал гомон. Видо отчетливо слышал, что не так уж много у этой дурочки зелени нарвали, подумаешь, ранняя капуста… А посуды у нее, может, и не было никакой! И вообще, сама виновата, нечего парням головы кружить да хвостом мести, шла бы замуж за того, кто первый позвал, муж ее в обиду и не дал бы. Да и самой бы лишнего не позволял, у старосты в семье не забалуешь, три невестки и все как шелковые, глаза боятся поднять да спину разогнуть, баба такой и должна быть…

— Так, хватит, — услышал Видо собственный голос. — Прекратить шум. Вот теперь, почтенный, — повернулся он к старосте, — я жду от вас объяснений. И у меня очень много вопросов!